Сказка про первый снег

Волшебная история о том, откуда берётся первый снег.

Первый снег

Высоко-высоко в небесах у пушистой снежной тучи родились снежинки. Огромное множество крошечных белых девчонок. Все они были разные, каждая имела свой узор, и не было ни одной, похожей на другую. Несколько дней новорожденные только и делали, что с криками и визгом носились по маме-туче. Они играли в салочки, в чехарду, в дочки матери и просто баловались. Но каждая с самого рождения знала, что обязательно станет балериной. Самой лучшей.
Снежинки подросли, и к ним пришел учитель танцев – старый ветер.
Снежинки подросли, и к ним пришел учитель танцев – старый ветер. Он был строг, но большой мастер своего дела. Начались уроки. Девочки очень старались. Они разучивали быстрые танцы и медленные, кружились на одной ножке и подпрыгивали высоко-высоко. Иногда одно и то же движение приходилось повторять сотню раз. Бывало, что кто-нибудь уставал, расстраивался до слез и отказывался заниматься. Но старый ветер любил повторять пословицу: «Самые лучшие вещи труднее всего сделать». Ученица вытирала слезы и начинала сначала. Наконец, настал день, когда учитель остался ими доволен. Девочки выросли, окрепли и многое умели. Теперь им предстояло станцевать свой самый главный танец. Они летели на землю.
Волновались ужасно. Снежинки надели балетные пачки, расшитые блестками и новые пуанты. Построились. Учитель танцев набрал побольше воздуха и изо всех сил дунул. Подхваченные ветром снежинки пустились в пляс. Сначала они водили большой хоровод, потом разделились и каждая, летя на землю, исполняла свой собственный, особенный танец. Старый учитель наблюдал за ними сверху и улыбался. Он был очень горд.
На земле, далеко внизу, поздний ноябрьский вечер раскрасился множеством танцующих белых звезд. Люди прильнули к окнам и радовались: «Первый снег!»

Последний лист (О. Генри) / Рассказ

Нам кажется,  что этот рассказ хочется перечитывать каждую осень... Конец ноября — самое время... Дожди,  ветры, простуда... Слетают последние листья...

Последний лист

В небольшом квартале к западу от Вашингтон-сквера улицы перепутались и переломались в короткие полоски, именуемые проездами. Эти проезды образуют странные углы и кривые линии. Одна улица там даже пересекает самое себя раза два. Некоему художнику удалось открыть весьма ценное свойство этой улицы. Предположим, сборщик из магазина со счетом за краски, бумагу и холст повстречает там самого себя, идущего восвояси, не получив ни единого цента по счету!

И вот люди искусства набрели на своеобразный квартал Гринич-Виллидж в поисках окон, выходящих на север, кровель ХVIII столетия, голландских мансард и дешевой квартирной платы. Затем они перевезли туда с Шестой авеню несколько оловянных кружек и одну-две жаровни и основали «колонию».

Студия Сью и Джонси помещалась наверху трехэтажного кирпичного дома. Джонси — уменьшительное от Джоанны. Одна приехала из штата Мэйн, другая из Калифорнии. Они познакомились за табльдотом одного ресторанчика на Вольмой улице и нашли, что их взгляды на искусство, цикорный салат и модные рукава вполне совпадают. В результате и возникла общая студия.

Это было в мае. В ноябре неприветливый чужак, которого доктора именуют Пневмонией, незримо разгуливал по колонии, касаясь то одного, то другого своими ледяными пальцами. По Восточной стороне этот душегуб шагал смело, поражая десятки жертв, но здесь, в лабиринте узких, поросших мохом переулков, он плелся нога за ногу.

Господина Пневмонию никак нельзя было назвать галантным старым джентльменом. Миниатюрная девушка, малокровная от калифорнийских зефиров, едва ли могла считаться достойным противником для дюжего старого тупицы с красными кулачищами и одышкой. Однако он свалил ее с ног, и Джонси лежала неподвижно на крашеной железной кровати, глядя сквозь мелкий переплет голландского окна на глухую стену соседнего кирпичного дома.

Однажды утром озабоченный доктор одним движением косматых седых бровей вызвал Сью в коридор.

— У нее один шанс… ну, скажем, против десяти, — сказал он, стряхивая ртуть в термометре. — И то, если она сама захочет жить. Вся наша фармакопея теряет смысл, когда люди начинают действовать в интересах гробовщика. Ваша маленькая барышня решила, что ей уже не поправиться. О чем она думает?

— Ей… ей хотелось написать красками Неаполитанский залив.

— Красками? Чепуха! Нет ли у нее на душе чего-нибудь такого, о чем действительно стоило бы думать, например, мужчины?

— Мужчины? — переспросила Сью, и ее голос зазвучал резко, как губная гармоника. — Неужели мужчина стоит… Да нет, доктор, ничего подобного нет.

— Ну, тогда она просто ослабла, — решил доктор. — Я сделаю все, что буду в силах сделать как представитель науки. Но когда мой пациент начинает считать кареты в своей похоронной процессии, я скидываю пятьдесят процентов с целебной силы лекарств. Если вы сумеете добиться, чтобы она хоть раз спросила, какого фасона рукава будут носить этой зимой, я вам ручаюсь, что у нее будет один шанс из пяти, вместо одного из десяти.

После того как доктор ушел, Сью выбежала в мастерскую и плакала в японскую бумажную салфеточку до тех пор, пока та не размокла окончательно. Потом она храбро вошла в комнату Джонси с чертежной доской, насвистывая рэгтайм.

Джонси лежала, повернувшись лицом к окну, едва заметная под одеялами. Сью перестала насвистывать, думая, что Джонси уснула.

Она пристроила доску и начала рисунок тушью к журнальному рассказу. Для молодых художников путь в Искусство бывает вымощен иллюстрациями к журнальным рассказам, которыми молодые авторы мостят себе путь в Литературу.

Набрасывая для рассказа фигуру ковбоя из Айдахо в элегантных бриджах и с моноклем в глазу, Сью услышала тихий шепот, повторившийся несколько раз. Она торопливо подошла к кровати. Глаза Джонси были широко открыты. Она смотрела в окно и считала — считала в обратном порядке.

— Двенадцать, — произнесла она, и немного погодя: — одиннадцать, — а потом: — «десять» и «девять», а потом: — «восемь» и «семь» — почти одновременно.

Сью посмотрела в окно. Что там было считать? Был виден только пустой, унылый двор и глухая стена кирпичного дома в двадцати шагах. Старый-старый плющ с узловатым, подгнившим у корней стволом заплел до половины кирпичную стену. Холодное дыхание осени сорвало листья с лозы, и оголенные скелеты ветвей цеплялись за осыпающиеся кирпичи.

— Что там такое, милая? — спросила Сью.

— Шесть, — едва слышно ответила Джонси. — Теперь они облетают гораздо быстрее. Три дня назад их было почти сто. Голова кружилась считать. А теперь это легко. Вот и еще один полетел. Теперь осталось только пять.

— Чего пять, милая? Скажи своей Сьюди.

— Листьев. На плюще. Когда упадет последний лист, я умру. Я это знаю уже три дня. Разве доктор не сказал тебе?

— Первый раз слышу такую глупость! — с великолепным презрением отпарировала Сью. — Какое отношение могут иметь листья на старом плюще к тому, что ты поправишься? А ты еще так любила этот плющ, гадкая девочка! Не будь глупышкой. Да ведь еще сегодня доктор говорил мне, что ты скоро выздоровеешь… позволь, как же это он сказал?.. что у тебя десять шансов против одного. А ведь это не меньше, чем у каждого из нас здесь в Нью-Йорке, когда едешь в трамвае или идешь мимо нового дома. Попробуй съесть немножко бульона и дай твоей Сьюди закончить рисунок, чтобы она могла сбыть его редактору и купить вина для своей больной девочки и свиных котлет для себя.

— Вина тебе покупать больше не надо, — отвечала Джонси, пристально глядя в окно. — Вот и еще один полетел. Нет, бульона я не хочу. Значит, остается всего четыре. Я хочу видеть, как упадет последний лист. Тогда умру и я.

— Джонси, милая, — сказала Сью, наклоняясь над ней, — обещаешь ты мне не открывать глаз и не глядеть в окно, пока я не кончу работать? Я должна сдать иллюстрацию завтра. Мне нужен свет, а то я спустила бы штору.

— Разве ты не можешь рисовать в другой комнате? — холодно спросила Джонси.

— Мне бы хотелось посидеть с тобой, — сказала Сью. — А кроме того, я не желаю, чтобы ты глядела на эти дурацкие листья.

— Скажи мне, когда кончишь, — закрывая глаза, произнесла Джонси, бледная и неподвижная, как поверженная статуя, — потому что мне хочется видеть, как упадет последний лист. Я устала ждать. Я устала думать. Мне хочется освободиться от всего, что меня держит, — лететь, лететь все ниже и ниже, как один из этих бедных, усталых листьев.

— Постарайся уснуть, — сказала Сью. — Мне надо позвать Бермана, я хочу писать с него золотоискателя-отшельника. Я самое большее на минутку. Смотри же, не шевелись, пока я не приду.

Старик Берман был художник, который жил в нижнем этаже под их студией. Ему было уже за шестьдесят, и борода, вся в завитках, как у Моисея Микеланджело, спускалась у него с головы сатира на тело гнома. В искусстве Берман был неудачником. Он все собирался написать шедевр, но даже и не начал его. Уже несколько лет он не писал ничего, кроме вывесок, реклам и тому подобной мазни ради куска хлеба. Он зарабатывал кое-что, позируя молодым художникам, которым профессионалы-натурщики оказывались не по карману. Он пил запоем, но все еще говорил о своем будущем шедевре. А в остальном это был злющий старикашка, который издевался над всякой сентиментальностью и смотрел на себя, как на сторожевого пса, специально приставленного для охраны двух молодых художниц.

Сью застала Бермана, сильно пахнущего можжевеловыми ягодами, в его полутемной каморке нижнего этажа. В одном углу двадцать пять лет стояло на мольберте нетронутое полотно, готовое принять первые штрихи шедевра. Сью рассказала старику про фантазию Джонси и про свои опасения насчет того, как бы она, легкая и хрупкая, как лист, не улетела от них, когда ослабнет ее непрочная связь с миром. Старик Берман, чьи красные глаза очень заметно слезились, раскричался, насмехаясь над такими идиотскими фантазиями.

— Что! — кричал он. — Возможна ли такая глупость — умирать оттого, что листья падают с проклятого плюща! Первый раз слышу. Нет, не желаю позировать для вашего идиота-отшельника. Как вы позволяете ей забивать голову такой чепухой? Ах, бедная маленькая мисс Джонси!

— Она очень больна и слаба, — сказала Сью, — и от лихорадки ей приходят в голову разные болезненные фантазии. Очень хорошо, мистер Берман, — если вы не хотите мне позировать, то и не надо. А я все-таки думаю, что вы противный старик… противный старый болтунишка.

— Вот настоящая женщина! — закричал Берман. — Кто сказал, что я не хочу позировать? Идем. Я иду с вами. Полчаса я говорю, что хочу позировать. Боже мой! Здесь совсем не место болеть такой хорошей девушке, как мисс Джонси. Когда-нибудь я напишу шедевр, и мы все уедем отсюда. Да, да!

Джонси дремала, когда они поднялись наверх. Сью спустила штору до самого подоконника и сделала Берману знак пройти в другую комнату. Там они подошли к окну и со страхом посмотрели на старый плющ. Потом переглянулись, не говоря ни слова. Шел холодный, упорный дождь пополам со снегом. Берман в старой синей рубашке уселся в позе золотоискателя-отшельника на перевернутый чайник вместо скалы.

На другое утро Сью, проснувшись после короткого сна, увидела, что Джонси не сводит тусклых, широко раскрытых глаз со спущенной зеленой шторы.

— Подними ее, я хочу посмотреть, — шепотом скомандовала Джонси.

Сью устало повиновалась.

И что же? После проливного дождя и резких порывов ветра, не унимавшихся всю ночь, на кирпичной стене еще виднелся один лист плюща — последний! Все еще темнозеленый у стебелька, но тронутый по зубчатым краям желтизной тления и распада, он храбро держался на ветке в двадцати футах над землей.

— Это последний, — сказала Джонси. — Я думала, что он непременно упадет ночью. Я слышала ветер. Он упадет сегодня, тогда умру и я.

— Да бог с тобой! — сказала Сью, склоняясь усталой головой к подушке. — Подумай хоть обо мне, если не хочешь думать о себе! Что будет со мной?

Но Джонси не отвечала. Душа, готовясь отправиться в таинственный, далекий путь, становится чуждой всему на свете. Болезненная фантазия завладевала Джонси все сильнее, по мере того как одна за другой рвались все нити, связывавшие ее с жизнью и людьми.

День прошел, и даже в сумерки они видели, что одинокий лист плюща держится на своем стебельке на фоне кирпичной стены. А потом, с наступлением темноты, опять поднялся северный ветер, и дождь беспрерывно стучал в окна, скатываясь с низкой голландской кровли.

Как только рассвело, беспощадная Джонси велела снова поднять штору.

Лист плюща все еще оставался на месте.

Джонси долго лежала, глядя на него. Потом позвала Сью, которая разогревала для нее куриный бульон на газовой горелке.

— Я была скверной девчонкой, Сьюди, — сказала Джонси. — Должно быть, этот последний лист остался на ветке для того, чтобы показать мне, какая я была гадкая. Грешно желать себе смерти. Теперь ты можешь дать мне немного бульона, а потом молока с портвейном… Хотя нет: принеси мне сначала зеркальце, а потом обложи меня подушками, и я буду сидеть и смотреть, как ты стряпаешь.

Часом позже она сказала:

— Сьюди, надеюсь когда-нибудь написать красками Неаполитанский залив.

Днем пришел доктор, и Сью под каким-то предлогом вышла за ним в прихожую.

— Шансы равные, — сказал доктор, пожимая худенькую, дрожащую руку Сью. — При хорошем уходе вы одержите победу. А теперь я должен навестить еще одного больного, внизу. Его фамилия Берман. Кажется, он художник. Тоже воспаление легких. Он уже старик и очень слаб, а форма болезни тяжелая. Надежды нет никакой, но сегодня его отправят в больницу, там ему будет покойнее.

На другой день доктор сказал Сью:

— Она вне опасности. Вы победили. Теперь питание и уход — и больше ничего не нужно.

В тот же вечер Сью подошла к кровати, где лежала Джонси, с удовольствием довязывая ярко-синий, совершенно бесполезный шарф, и обняла ее одной рукой — вместе с подушкой.

— Мне надо кое-что сказать тебе, белая мышка, — начала она. — Мистер Берман умер сегодня в больнице от воспаления легких. Он болел всего только два дня. Утром первого дня швейцар нашел бедного старика на полу в его комнате. Он был без сознания. Башмаки и вся его одежда промокли насквозь и были холодны, как лед. Никто не мог понять, куда он выходил в такую ужасную ночь. Потом нашли фонарь, который все еще горел, лестницу, сдвинутую с места, несколько брошенных кистей и палитру с желтой и зеленой красками. Посмотри в окно, дорогая, на последний лист плюща. Тебя не удивляло, что он не дрожит и не шевелится от ветра? Да, милая, это и есть шедевр Бермана — он написал его в ту ночь, когда слетел последний лист.

Свинья под дубом (Иван Крылов) / Басня

Нравоучительная басня о свинском поведении соответствующего животного...
И грустная история, одновременно. Ведь свинки — единственные в мире животные, которые не могут поднять голову настолько, чтобы взглянуть на небо. Таково строение их позвоночника и анатомические особенности...
Вот и как быть с басней?.. Если свинья при всём желании не сможет проверить: есть на дубе желуди или нет?..

Свинья под дубом

Свинья под Дубом вековым

Наелась желудей досыта, до отвала;

Наевшись, выспалась под ним;

Потом, глаза продравши, встала

И рылом подрывать у Дуба корни стала.

«Ведь это дереву вредит, —

Ей с Дубу Ворон говорит, —

Коль корни обнажишь, оно засохнуть может».

«Пусть сохнет, — говорит Свинья, —

Ничуть меня то не тревожит,

В нем проку мало вижу я;

Хоть век его не будь, ничуть не пожалею;

Лишь были б желуди: ведь я от них жирею».

«Неблагодарная! — примолвил Дуб ей тут, —

Когда бы вверх могла поднять ты рыло,

Тебе бы видно было,

Что эти желуди на мне растут».

Невежда так же в ослепленье

Бранит науку и ученье

И все ученые труды,

Не чувствуя, что он вкушает их плоды.

Лесная сказка (Наталья Похиленко) / Аудиосказка

Добрая красивая история, о том, как лисёнок с зайчонком осень искали...

Лесная сказка

— Держись! — сказал Лисенок и поудобнее взялся за ручки тележки.
— Я держусь… — ответил Зайчонок и зажмурился.
Тележка покатилась вниз с пригорка. Ветер бил в мордочку, ушки развевались, как флажки. «Где-то я об этом читал», — подумал Зайчонок и открыл левый глаз. Навстречу бежали деревья — березки и осинки в бальных золотистых и багряных платьицах, строгие елки в зеленых фраках. Красотень такая, что и правый глаз пошире раскрылся, чтобы ничего не пропустить. В воздухе вальсировали листочки и, опадая, путались в привядшей траве…
А тележка скатилась на полянку и поехала дальше, осторожно подталкиваемая заботливым Лисенком.
Пролетал над друзьями воробей — крылом помахал, чуть в траву не свалился. Пробегал мимо Хомячок — кивнул, лишних слов не тратя. Осень — самое хлопотливое время у Хомяков: не успеешь оглянуться — уж пора и в спячку впадать, до весны…
А путешественники уже полянку проехали, по оленьей тропке в лес углубились. Солнечные лучи сквозь листву пробиваются, на землю пятнами ложатся.
— Я понял, — говорит Лисенок, — почему эту тропинку так Олени любят!
— Почему? — спрашивает недогадливый Зайчонок.
— А ты посмотри, как солнышко землю пятнает! Совсем как спинку Олененка!
Засмотрелся зайчик на солнечные пятнашки да из тележки и вывалился. Не ушибся — на мягкий ковер из сухих листьев приземлился и уткнулся носом в большой гриб-боровик. Тут с дерева кто-то ка-ак прыгнет!
— Ц-ц-ц! Лапы прочь! — кричит сердито. — Это мой гриб! Зачем грибы зайцам?!
А тут и Лисенок подоспел:
— Не бойся, Белочка, мы твои грибы не трогаем. Мы Осень увидеть хотим!
— А чего на нее смотреть! — махнула хвостом белочка. — Хоть направо идите, хоть налево — одна осень кругом! — и потащила сорванный гриб, бормоча себе под нос что-то ужасно деловитое.
Лисенок помог зайчонку снова забраться в тележку.
— Ну, куда теперь? — спросил, отряхивая с шубки дружка сухие листья.
— Вперед, а там разберемся! — лихо ответил Зайчонок, вставая в полный рост и указывая направление движения.
Тележка тронулась с места. Зайчонок плюхнулся на… в общем, на хвостик. Он потер ушибленное место, но даже не пискнул. Потому что вокруг было так осенне — в самом лучшем смысле этого слова.
Оленья тропка, петляя, вела через лес, к озеру. Там деревья расступились, давая простор воздуху и воображению. А за озеро собиралось садиться солнце. Огромный огненный шар склонился над водой, словно любуясь своим отражением. От него к нашим маленьким путешественникам пробежала огненная дорожка.
Из легкого облака, висевшего над лесом, что-то сорвалось и полетело. Легкая белая звездочка упала на нос Зайчонку. Малыш лизнул нос — и звездочка растаяла капелькой росы. Зайчонок обернулся к другу:
— Я понял! Наше озеро — непростое! За ним Осень с Зимой встречается!
…Лисенок и Зайчонок стояли на берегу озера. Солнце уже почти коснулось воды. Озеро постепенно заполнялось жидким золотом. А в воздухе начинали свой танец первые снежинки…

Шустрик и Обжорик / Терапевтическая сказка о важности знаний, а не оценок

Терапевтическая сказка о том, что не так важны оценки, как полученные знания и умения. Важно научиться применять навыки на практике, а не в теории. Добрая осенняя история о ёжиках двойняшках!
Вопросы для обсуждения:
Почему Обжорик, получая плохие оценки, отличился, а Шустрик — наоборот?
Что сказала Ежиха про оценки, согласен ли ты с ней?
Направленность: Школьные трудности, переживания из-за плохих оценок. Неудачи в учебе и вызванные этим депрессивные настроения.
Ключевая фраза: «Я плохой, я плохо учусь».
Терапевтические сказки под редакцией Хухлаевой О.В., Хухлаева О.Е.

Шустрик и Обжорик

В одном небольшом дружном лесу жила маленькая семья ежей по фамилии Колючкины. И было в этом семействе двое деток-двойняшек, которых звали: Шустрик и Обжорик. Когда детишки подросли, пришло им время учиться взрослой самостоятельной жизни: находить еду, делать запасы на зиму, благоустраивать жилище. Для этого всех маленьких ежиков отдавали на учение к Ежихе-умелице. Она обучала их, как нужно насаживать грибы и яблоки на свои колючки, как делать запасы впрок, как готовиться к зиме.
Шустрик был одним из лучших учеников, все очень быстро схватывал и ежиха его хвалила. Обжорик же никак не мог удержаться, чтобы не съесть яблоки, уж очень они были вкусные.
Ежиха ругала его и ставила плохие оценки. Дело шло к осени, и вдруг в семье Колючкиных случилась беда — родители сильно заболели, и все ведение хозяйства легло на ежиков-малышей. Родители не очень-то надеялись на Обжорика. Большие надежды возлагали они на Шустрика. Шустрик был уверен в своих силах и особенно не торопился с запасами на зиму. Обжорик же боялся, что не сможет приготовиться вовремя, но очень хотелось ему доказать родителям, что они могут на него рассчитывать. И решил он воспитывать в себе силу воли: найдет яблоко или гриб, очень хочется съесть — ан, нет — нельзя. Оттащит в ямку — и вновь на поиски вкусных продуктов. Так постепенно и наполнилась его ямка. Но никто из семьи не подозревал о ее существовании.
Наступил ноябрь, ударили холода — а Шустрик только начал делать запасы. Что же делать? Не оправдал Шустрик надежд, придется искать выход. И тут Обжорик не выдержал — открыл всей семье свой секрет. Удивились родители, обрадовались — аи да молодец! стыдно им стало, неловко.
Узнала обо всем Ежиха-умелица и высказалась: «Молодец, Обжорик! Главное — это не оценка, не просто умение что-то делать, важно, чтобы свое умение в нужный момент применить, воспользоваться своими знаниями на пользу близким».

Колыбельная (Агния Барто) / Стихи для детей

Об ответственности старших братьев и стоическом терпении...

Колыбельная

Старший брат сестру баюкал:
- Баюшки-баю!
Унесем отсюда кукол,
Баюшки-баю.

Уговаривал девчушку
(Ей всего-то год):
- Спать пора,
Уткнись в подушку,
Подарю тебе я клюшку,
Встанешь ты на лед.

Баю-баюшки,
Не плачь,
Подарю
Футбольный мяч,
Хочешь -
Будешь за судью,
Баю-баюшки-баю!

Старший брат сестру баюкал:
- Ну не купим мяч,
Принесу обратно кукол,
Только ты не плачь.

Ну не плачь, не будь упрямой.
Спать пора давно...
Ты пойми - я папу с мамой
Отпустил в кино.

Илюшина сказка

Люш болеет. И не зная, чем себя занять сочинил сказку. Я обещала добавить её в наш блог :)

Сказка

Жил был дед со старушкой. И не было у них ни детей, ни внуков. Пошла бабушка на базар, увидела колоски и купила. Пришла домой и посадила колосок. Пришла ночь. А на утро она подходит и видит — сидит ребёнок. Он ей и говорит: «Меня звать Колосочек». А старушка зовёт деда и говорит:
— Ты теперь отец, а я мать.
И дед сказал:
— Какая радость!
С той поры они живут, тебе привет шлют.