Первый день зимы
Наступил вечер первого зимнего дня. Из-за дожей Лисёнок просидел дома всё последнее время, и сегодня ему непременно хотелось пойти погулять.
— Гулять? — удивилась мама. — Сегодня так холодно. Может лучше поспим?
Но Лисёнок спать не хотел.
— Ах, непоседа, — засмеялась мама. — Ну что ж, пойдём прогуляемся. А потом спать!
— А почему деревья разделись? — спросил Лисёнок.
— Чтобы подарить нам свои листочки! — воскликнула мама. — В них можно покувыркаться!
Тем временем на небе собрались снежные тучи.
— А почему наши друзья нас не слышат? — спросил Лисёнок.
— Тсс! Они спят. Слышишь, как забавно сопят? Не будем будить их, — тихонько сказала мама.
На землю упали первые снежные хлопья.
— А почему птицы улетают? — спросил Лисёнок.
— Чтобы рассказать нам весной о далёких странах, — ответила мама.
И тут пошёл снег.
— А почему ветер такой сильный? — спросил Лисёнок.
— Чтобы легче было подкидывать тебя в высокой траве! — И мама подхватила Лисёнка на ручки.
А снег всё падал и падал.
— А почему у меня пар идёт изо рта? — спросил Лисёнок.
— Чтобы мы пыхтели, как паровозы! — Мама выдохнула целое облако пара.
Снег начинал устилать землю.
— А почему река твёрдая? — спросил Лисёнок.
— Чтобы мы могли скользить по ней и танцевать! — весело воскликнула мама.
Снег шел всё сильнее.
А почему солнце так рано растаяло? — спросил Лисёнок.
— Чтобы мы могли подольше смотреть на звёзды! — улыбнулась мама.
Под снегом уже не видно было травы.
— А почему всё такое белое? — спросил Лисёнок.
— Точно! — ахнула мама. — Это значит, пора домой!
Они побежали назад через белое поле, по белой реке, по белым холмам и сквозь белый лес.
Они бежали под густыми елями, и целые горы снега падали на них с широких еловых лап. Они бежали, бежали, бежали и наконец вернулись домой.
— А почему мне так холодно? — спросил Лисёнок.
— Чтобы мы крепко-крепко прижались друг к другу, — прошептала мама малышу на ушко.
— А почему же я так устал? — зевнул Лисёнок.
— Потому что пришло время сна, — тихо-тихо сказала мама. — Спокойной ночи, любимый мой малыш.
Первый снег
Маленький оленёнок проснулся в своей кроватке, выглянул в окошко и моргнул в лучах яркого утреннего солнца. Всё выглядело совсем иначе. Дерево было завернуто в огромное белое одеяло.
Удивлённый малыш вышел на улицу и понюхал сверкающую перед собой землю.
— Брр! Холодно! — воскликнул он.
К нему подошли его друзья: Крольчонок и Бельчонок.
— Снег! Первый снег! Посмотри на него! — воскликнули они, приветствуя оленёнка.
— Что произошло? — спросил он. Куда подевалась вся трава?
Кролик хихикнул и принялся рыть ямку.
— Тадам! — сказал он, когда в углублении появился пучок ледяной зелени.
Крошка олень пощипал немного холодной, хрустящей травки. Она была очень-очень странной...
— Поймай меня, если сможешь! — крикнул Крольчонок и принялся бежать.
— Проще простого — засмеялся Бельчонок — Побежали, Крошка Олень!
Оленёнок очень осторожно шагнул в холодный и скользкий снег...
Бух!
Он поскользнулся, проехался и упал! Но снова попытался встать и...
Бах!
Бубух!
Оленёнок упал прямо носом в сугроб!
— О-о-о — крикнул он — Мне совсем не нравится этот снег! Я хочу домой!
— Не уходи, Крошка Олень — сказал Кролик.
— Мы собираемся лепить снеговика! — таинственно проговорил бельчонок.
— И мы не сможем сделать его без тебя — добавил Кролик.
Первым делом Крольчонок сделал небольшой снежный ком, а потом они все вместе принялись катать его по земле. Постепенно шар становился все больше и больше...
И вскоре он стал настолько огромным, что никто больше не мог сдвинуть его с места!
— Теперь пора лепить голову — со знанием дела сказал бельчонок.
Но... Со скрипом и стоном огромный снежный ком вдруг взялся самостоятельно катиться по склону холма.
— О нет! — крикнул Оленёнок — Остановите этого снеговика!
Подскальзываясь и скользя, все они побежали догонять снежный шар вниз с горки. Всё быстрее и быстрее катился большущий ком, и все быстрее и быстрее друзья разгонялись, следом за ним...
Со свистом и криком они спустились с горки, разъехались по льду и остановились в одной большой снежной куче.
— Это было потрясающе! — воскликнул Крошка Олень, когда все они отряхивали с себя снег.
Аккуратно и медленно, покачиваясь и шатаясь, друзья попытались встать...
Бух!
Бах!
Бубух!
Они поскользывались, проезжались и снова падали.
— Не мешайте — приговаривал Бельчонок.
— Эх — хихикал Крольчонок
— Получилось! — закричал Крошка Олень, наконец-то поднявшись на ноги. — Давайте кататься на льду!
Они кружились, скользили и танцевали пока большая белая луна не показалась на небосводе. Она светила ярко и звезды мерцали в зимнем синем небе.
Первый снег для Оленёнка оказался удивительным сюрпризом и очень увлекательным развлечением.
Первый снег
Высоко-высоко в небесах у пушистой снежной тучи родились снежинки. Огромное множество крошечных белых девчонок. Все они были разные, каждая имела свой узор, и не было ни одной, похожей на другую. Несколько дней новорожденные только и делали, что с криками и визгом носились по маме-туче. Они играли в салочки, в чехарду, в дочки матери и просто баловались. Но каждая с самого рождения знала, что обязательно станет балериной. Самой лучшей.
Снежинки подросли, и к ним пришел учитель танцев – старый ветер.
Снежинки подросли, и к ним пришел учитель танцев – старый ветер. Он был строг, но большой мастер своего дела. Начались уроки. Девочки очень старались. Они разучивали быстрые танцы и медленные, кружились на одной ножке и подпрыгивали высоко-высоко. Иногда одно и то же движение приходилось повторять сотню раз. Бывало, что кто-нибудь уставал, расстраивался до слез и отказывался заниматься. Но старый ветер любил повторять пословицу: «Самые лучшие вещи труднее всего сделать». Ученица вытирала слезы и начинала сначала. Наконец, настал день, когда учитель остался ими доволен. Девочки выросли, окрепли и многое умели. Теперь им предстояло станцевать свой самый главный танец. Они летели на землю.
Волновались ужасно. Снежинки надели балетные пачки, расшитые блестками и новые пуанты. Построились. Учитель танцев набрал побольше воздуха и изо всех сил дунул. Подхваченные ветром снежинки пустились в пляс. Сначала они водили большой хоровод, потом разделились и каждая, летя на землю, исполняла свой собственный, особенный танец. Старый учитель наблюдал за ними сверху и улыбался. Он был очень горд.
На земле, далеко внизу, поздний ноябрьский вечер раскрасился множеством танцующих белых звезд. Люди прильнули к окнам и радовались: «Первый снег!»
Зимний привет
Проснулась утром белка и видит: земля покрыта снегом, деревья тоже. А в воздухе летают пушистые снежинки.
— Пошлю зайцу снежинку! — сказала белка. — Пусть это ему будет зимний привет от меня.
И белка выбрала самую красивую снежинку — крохотное, сверкающее колёсико с причудливыми зубцами, — толкнула его и проговорила:
— Катись, снежинка, катись прямо к зайцу и передай ему от меня зимний привет.
Покатилась снежинка и запела:
Была я снежинкой, а стану комком.
Я к зайчику белым качусь колобком.
Ах, к зайчику, зайчику, зайчику, зайчику
Белым качусь колобком.
Катится снежинка. А к ней по дороге всё новые и новые снежинки прилипают. Снежинка знай себе обрастает снегом. И, покуда докатилась до зайца, она уже была не снежинкой, а комочком. Белым гладким комочком
Обрадовался заяц, повертел снежный комок и так и этак. «Давай, — думает, — пошлю зимний привет лисе. Вот обрадуется она!»
Тут заяц толкнул комок снега и проговорил:
— Катись, комочек, катись прямо к лисе и передай ей от меня зимний привет.
Покатился комочек и запел:
Вот-вот из комочка получится ком...
Я к лисоньке в гости качусь кувырком.
Ах, к лисоньке, лисоньке, лисоньке, лисоньке
В гости качусь кувырком.
Катится комочек, а к нему по дороге всё новые и новые снежинки прилипают. Комочек знай себе обрастает снегом, и, покуда докатился до лисы, он уже был не комочком, а комом. Большим белым комом.
Обрадовалась лиса, повертелась вокруг снежного кома, повертелась да и надумала: «Давай пошлю привет косолапому мишке. Вот обрадуется он!»
Разбежалась лиса, толкнула снежный ком изо всей силы и проговорила:
— Катись, ком, катись прямо к мишке и передай от меня косолапому зимний привет.
Покатился снежный ком и запел:
Я ком, из которого станет гора.
С приветом к медведю качусь я с утра.
Ах, к Мишеньке, мишеньке, мишеньке, мишеньке
Мне прикатиться пора.
Катится ком, а к нему по дороге всё новые и новые снежинки прилипают. Ком знай себе обрастает снегом, и, покуда докатился до косолапого мишки, он уже был не комом, а горой. Белой снежной горой.
Проснулся медведь, вылез из своей берлоги, увидел снежную гору и заворчал:
— Кто это мне выход снегом загородил?..
Он уже хотел было налечь плечом, чтобы отодвинуть снежную гору, да вдруг раздумал: лень напала.
— Пойду, — говорит, — прилягу. Авось само как-нибудь обойдётся...
Полез медведь назад в берлогу, подремал, засунув лапу в пасть, а когда вылезать стал, всюду уже таял снег.
Понюхал медведь воздух, полизал снег и стоит, лохматый, не шелохнётся. На его носу капелька в лучах солнца поблёскивает.
Эта капелька и была той растаявшей снежинкой, которую в начале сказки белка послала зайцу.
Миллионы миллионов и одна снежинка
1
Эту сказку о снежинках и белых лилиях рассказал мне ветер. Он знаком со всеми снежинками на свете, а с белыми лилиями познакомился только нынче летом.
Но сказка ветра не о лете, а о зиме, когда от белых лилий остаются одни чешуйчатые луковицы и лежат они в земле, прикрытой сухими листьями.
Листья расстелила голубоглазая девушка. Она ухаживала за лилиями всё лето, а когда земля стала замерзать, девушка забеспокоилась — оживут ли лилии весною? Она каждое утро приходила к большой круглой клумбе и с тревогой поглядывала то на землю; то на небо.
А на небе не было ни облачка.
Но вот однажды утром появилась огромная тёмная туча.
И жили в этой туче сестрёнки-снежинки — маленькие, нарядные. Все красавицу. Но одна краше всех: посередине у неё лепёшечка с шестью уголками, а от уголков — лучи. И каждый луч вырезан так, что похож на весёлую ёлочку с поднятыми к небу ветками. И такое всё это прозрачное, так блестит! Чудо как хороша была эта снежинка, и сёстры прозвали её Хорошинкой.
— Иди к нам, Хорошинка, — дай тобой полюбоваться, — звали её снежинки то с одного края тучи, то с другого.
Хорошинке бы просто радоваться, что на неё так приятно смотреть, а она загордилась. Позовут её сестрёнки играть, а Хорошинка отвечает:
— Только, чур, водить буду я!
Сестрёнки-снежинки всегда соглашались. Да и на самом то-деле, не всё ли равно, кому водить первым?
Но чем дальше, тем больше капризничала Хорошинка. Видит, что сестрёнки затевают игру, нарочно отбежит в сторону и кружится там одна, пока за ней не прибегут и не начнут упрашивать:
— Иди же, сестрица, к нам! Без тебя игра — не игра!
Хорошинка еле даст себя уговорить. А однажды сёстрам так и не удалось её уломать. Раскапризничалась, надулась, а сама думает: «Пусть, пусть игра расстроится».
А игра-то и не расстроилась. Уговаривали Хорошинку сёстры, уговаривали, но вдруг одна из них — озорница с обломанным лучом — крикнула:
— Ну и пусть! Не хочет — не надо! И без неё не соскучимся! Давайте-ка, сестрички, считаться, кому водить!
Тут все снежинки закричали:
— Считаться! Считаться!
И упорхнули.
Хорошинка осталась одна. Вот так история! А издали доносятся весёлые голоса:
— Ветер, и холод, и снег, и вода, —
Ветер, и холод, и лёд.
Вышла, вышла, тебе водить!
До чего же обидно было Хорошинке! Да ещё плакать-то нельзя: заплачешь — растаешь.
2
Весело жили сестрёнки в своей родной туче. Но пришло время её покидать: спускаться на землю. Снежинки не испугались. Они много слышали о земле от ветра, и им захотелось увидеть её своими глазами.
— Подумайте, сестрицы, — земля нисколечко не прозрачна!
— Подумайте, земля так прочно стоит на своём месте, что даже ветер не может её столкнуть! — говорили снежинки.
— На земле живут люди, — сказала Хорошинка. — Помните, ветер ..рассказывал нам про голубоглазую девушку и про белые лилии, которые она так любит. Нас эта девушка полюбила бы ещё больше: мы красивее всяких цветов. Особенно я.
— Люди любят не только красивое, но и полезное, — сказал ветер, услышав слова Хорошинки. — Они будут очень рады вам, снежинки.
— А разве от нас может быть
— Большая польза, — ответил ветер, — потому что вас миллионы миллионов. Только помните одно — держаться, всем вместе!
— Слышите, сестрицы! — закричала снежинка с обломанным лучом, — держаться всем вместе, и от нас будет большая польза. Вот хорошо-то! А я думала, мы никому не нужны. Ну давайте сыграем в последний раз в пятнашки. Считаться! Считаться!
Ветер, и холод, и снег, и вода,
Ветер, и холод, и лёд.
3
И это действительно была последняя игра снежинок. После весёлых пятнашек снежинки, кружась, стали тихо спускаться на землю. Снежинка с обломанным лучом, подлетая к земле, увидела большую круглую клумбу, покрытую сухими листьями, и крикнула:
— Сестрицы, давайте ляжем на эту подушку.
И все снежинки, которые услышали её голосок, дружно опустились на клумбу. Остальные падали рядом: на дорожки, на кусты, на лужайки, на огород. И вскоре вся земля побелела,
А в воздухе ещё долго кружилась одна бесприютная снежинка. Это была красавица Хорошинка. Она ждала людей. И дождалась: к клумбе подошла голубоглазая девушка. Хорошинка подлетела к ней и опустилась на её пушистый воротник.
«Какое удачное место я выбрала! — подумала Хорошинка. — Теперь и люди узнают, какая я красавица. Как обрадуется девушка, когда опустит глаза и увидит меня!»
Но девушка посмотрела на клумбу, улыбнулась и сказала:
— Как хорошо, что выпал снег! Теперь я спокойна.
А когда она говорила эти слова, на её воротник пахнуло теплом. Тёплый ветерок коснулся Хорошинки — и она растаяла.
Хорошинки не стало.
Но остались миллионы миллионов снежинок на земле.
— Спасибо, снежинки, — сказали им из земли луковицы белых лилий. — Вы нас согрели, и мы вам расскажем сказки о тех, кто живёт в земле.
А когда на небе появилось солнце, оно послало свои лучи на землю.
— Спасибо, снежинки, — сказали солнечные лучи. — Мы не можем согреть землю зимою, вы это сделали за нас, а мы расскажем вам сказки о том, что видели по пути от солнца к земле.
— Сестрицы, — крикнула снежинка с обломанным лучом, — слышите, как все нас благодарят?! Оказывается, все нас любят! И подумайте, сестрицы, как много на свете сказок!
Теплый хлеб
Когда кавалеристы проходили через деревню Бережки, немецкий снаряд разорвался на околице и ранил в ногу вороного коня. Командир оставил раненого коня в деревне, а отряд ушёл дальше, пыля и позванивая удилами, — ушёл, закатился за рощи, за холмы, где ветер качал спелую рожь.
Коня взял к себе мельник Панкрат. Мельница давно не работала, но мучная пыль навеки въелась в Панкрата. Она лежала серой коркой на его ватнике и картузе. Из-под картуза посматривали на всех быстрые глаза мельника. Панкрат был скорый на работу, сердитый старик, и ребята считали его колдуном.
Панкрат вылечил коня. Конь остался при мельнице и терпеливо возил глину, навоз и жерди — помогал Панкрату чинить плотину.
Панкрату трудно было прокормить коня, и конь начал ходить по дворам побираться. Постоит, пофыркает, постучит мордой в калитку, и, глядишь, ему вынесут свекольной ботвы, или чёрствого хлеба, или, случалось даже, сладкую морковку. По деревне говорили, что конь ничей, а вернее — общественный, и каждый считал своей обязанностью его покормить. К тому же конь — раненый, пострадал от врага.
Жил в Бережках со своей бабкой мальчик Филька, по прозвищу "Ну Тебя". Филька был молчаливый, недоверчивый, и любимым его выражением было: "Да ну тебя!". Предлагал ли ему соседский мальчишка походить на ходулях или поискать позеленевшие патроны, Филька отвечал сердитым басом: "Да ну тебя! Ищи сам!". Когда бабка выговаривала ему за неласковость, Филька отворачивался и бормотал: "Да ну тебя! Надоела!".
Зима в этот год стояла тёплая. В воздухе висел дым. Снег выпадал и тотчас таял. Мокрые вороны садились на печные трубы, чтобы обсохнуть, толкались, каркали друг на друга. Около мельничного лотка вода не замерзала, а стояла чёрная, тихая, и в ней кружились льдинки.
Панкрат починил к тому времени мельницу и собирался молоть хлеб, — хозяйки жаловались, что мука кончается, осталось у каждой на два-три дня, а зерно лежит немолотое.
В один из таких тёплых серых дней раненый конь постучал мордой в калитку к Филькиной бабке. Бабки не было дома, а Филька сидел за столом и жевал кусок хлеба, круто посыпанный солью.
Филька нехотя встал, вышел за калитку. Конь переступил с ноги на ногу и потянулся к хлебу. "Да ну тебя! Дьявол!" — крикнул Филька и наотмашь ударил коня по губам. Конь отшатнулся, замотал головой, а Филька закинул хлеб далеко в рыхлый снег и закричал:
— На вас не напасёшься, на христорадников! Вон твой хлеб! Иди копай его мордой из-под снега! Иди копай!
И вот после этого злорадного окрика и случились в Бережках те удивительные дела, о каких и сейчас люди говорят, покачивая головами, потому что сами не знают, было ли это или ничего такого и не было.
Слеза скатилась у коня из глаз. Конь заржал жалобно, протяжно, взмахнул хвостом, и тотчас в голых деревьях, в изгородях и печных трубах завыл, засвистел пронзительный ветер, вздул снег, запорошил Фильке горло. Филька бросился обратно в дом, но никак не мог найти крыльца — так уже мело кругом и хлестало в глаза. Летела по ветру мёрзлая солома с крыш, ломались скворечни, хлопали оторванные ставни. И всё выше взвивались столбы снежной пыли с окрестных полей, неслись на деревню, шурша, крутясь, перегоняя друг друга.
Филька вскочил наконец в избу, припёр дверь, сказал: "Да ну тебя!" — и прислушался. Ревела, обезумев, метель, но сквозь её рев Филька слышал тонкий и короткий свист — так свистит конский хвост, когда рассерженный конь бьёт им себя по бокам.
Метель начала затихать к вечеру, и только тогда смогла добраться к себе в избу от соседки Филькина бабка. А к ночи небо зазеленело, как лёд, звёзды примёрзли к небесному своду, и колючий мороз прошёл по деревне. Никто его не видел, но каждый слышал скрип его валенок по твёрдому снегу, слышал, как мороз, озоруя, стискивал толстые брёвна в стенах, и они трещали и лопались.
Бабка, плача, сказала Фильке, что наверняка уже замёрзли колодцы и теперь их ждёт неминучая смерть. Воды нет, мука у всех вышла, а мельница работать теперь не сможет, потому что река застыла до самого дна.
Филька тоже заплакал от страха, когда мыши начали выбегать из подпола и хорониться под печкой в соломе, где ещё оставалось немного тепла. "Да ну вас! Проклятые!" — кричал он на мышей, но мыши всё лезли из подпола. Филька забрался на печь, укрылся тулупчиком, весь трясся и слушал причитания бабки.
— Сто лет назад упал на нашу округу такой же лютый мороз, — говорила бабка. — Заморозил колодцы, побил птиц, высушил до корня леса и сады. Десять лет после того не цвели ни деревья, ни травы. Семена в земле пожухли и пропали. Голая стояла наша земля. Обегал её стороной всякий зверь — боялся пустыни.
— Отчего же стрясся тот мороз? — спросил Филька.
— От злобы людской, — ответила бабка. — Шёл через нашу деревню старый солдат, попросил в избе хлеба, а хозяин, злой мужик, заспанный, крикливый, возьми и дай одну только чёрствую корку. И то не дал в руки, а швырнул на пол и говорит: "Вот тебе! Жуй!". — "Мне хлеб с полу поднять невозможно, — говорит солдат. — У меня вместо ноги деревяшка." — "А ногу куда девал?" — спрашивает мужик. "Утерял я ногу на Балканских горах в турецкой баталии", — отвечает солдат. "Ничего. Раз дюже голодный — подымешь, — засмеялся мужик. — Тут тебе камердинеров нету". Солдат покряхтел, изловчился, поднял корку и видит — это не хлеб, а одна зелёная плесень. Один яд! Тогда солдат вышел на двор, свистнул — и враз сорвалась метель, пурга, буря закружила деревню, крыши посрывала, а потом ударил лютый мороз. И мужик тот помер.
— Отчего же он помер? — хрипло спросил Филька.
— От охлаждения сердца, — ответила бабка, помолчала и добавила: — Знать, и нынче завелся в Бережках дурной человек, обидчик, и сотворил злое дело. Оттого и мороз.
— Чего ж теперь делать, бабка? — спросил Филька из-под тулупа. — Неужто помирать?
— Зачем помирать? Надеяться надо.
— На что?
— На то, что поправит дурной человек своё злодейство.
— А как его исправить? — спросил, всхлипывая, Филька.
— А об этом Панкрат знает, мельник. Он старик хитрый, учёный. Его спросить надо. Да неужто в такую стужу до мельницы добежишь? Сразу кровь остановится.
— Да ну его, Панкрата! — сказал Филька и затих.
Ночью он слез с печи. Бабка спала, сидя на лавке. За окнами воздух был синий, густой, страшный.
В чистом небе над осокорями стояла луна, убранная, как невеста, розовыми венцами.
Филька запахнул тулупчик, выскочил на улицу и побежал к мельнице. Снег пел под ногами, будто артель весёлых пильщиков пилила под корень берёзовую рощу за рекой. Казалось, воздух замёрз и между землёй и луной осталась одна пустота — жгучая и такая ясная, что если бы подняло пылинку на километр от земли, то и её было бы видно и она светилась бы и мерцала, как маленькая звезда.
Чёрные ивы около мельничной плотины поседели от стужи. Ветки их поблёскивали, как стеклянные. Воздух колол Фильке грудь. Бежать он уже не мог, а тяжело шёл, загребая снег валенками.
Филька постучал в окошко Панкратовой избы. Тотчас в сарае за избой заржал и забил копытом раненый конь. Филька охнул, присел от страха на корточки, затаился. Панкрат отворил дверь, схватил Фильку за шиворот и втащил в избу.
— Садись к печке, — сказал он.— Рассказывай, пока не замёрз.
Филька, плача, рассказал Панкрату, как он обидел раненого коня и как из-за этого упал на деревню мороз.
— Да-а, — вздохнул Панкрат, — плохо твоё дело! Выходит, что из-за тебя всем пропадать. Зачем коня обидел? За что? Бессмысленный ты гражданин!
Филька сопел, вытирал рукавом глаза.
— Ты брось реветь! — строго сказал Панкрат. — Реветь вы все мастера. Чуть что нашкодил — сейчас в рёв. Но только в этом я смысла не вижу. Мельница моя стоит, как запаянная морозом навеки, а муки нет, и воды нет, и что нам придумать — неизвестно.
— Чего же мне теперь делать, дедушка Панкрат? — спросил Филька.
— Изобрести спасение от стужи. Тогда перед людьми не будет твоей вины. И перед раненой лошадью — тоже. Будешь ты чистый человек, весёлый. Каждый тебя по плечу потреплет и простит. Понятно?
— Понятно, — ответил упавшим голосом Филька.
— Ну, вот и придумай. Даю тебе сроку час с четвертью.
В сенях у Панкрата жила сорока. Она не спала от холода, сидела на хомуте — подслушивала. Потом она боком, озираясь, поскакала к щели под дверью. Выскочила наружу, прыгнула на перильца и полетела прямо на юг. Сорока была опытная, старая и нарочно летела у самой земли, потому что от деревень и лесов всё-таки тянуло теплом и сорока не боялась замёрзнуть. Никто её не видел, только лисица в осиновом яру высунула морду из норы, повела носом, заметила, как тёмной тенью пронеслась по небу сорока, шарахнулась обратно в нору и долго сидела, почёсываясь и соображая: куда ж это в такую страшную ночь подалась сорока?
А Филька в это время сидел на лавке, ёрзал, придумывал.
— Ну, — сказал наконец Панкрат, затаптывая махорочную цигарку, — время твоё вышло. Выкладывай! Льготного срока не будет.
— Я, дедушка Панкрат, — сказал Филька, — как рассветёт, соберу со всей деревни ребят. Возьмём мы ломы, пешни, топоры, будем рубить лёд у лотка около мельницы, покамест не дорубимся до воды и не потечёт она на колесо. Как пойдёт вода, ты пускай мельницу! Повернёшь колесо двадцать раз, она разогреется и начнёт молоть. Будет, значит, и мука, и вода, и всеобщее спасение.
— Ишь ты, шустрый какой! — сказал мельник, — Подо льдом, конечно, вода есть. А ежели лёд толщиной в твой рост, что ты будешь делать?
— Да ну его! — сказал Филька. — Пробьём мы, ребята, и такой лёд!
— А ежели замёрзнете?
— Костры будем жечь.
— А ежели не согласятся ребята за твою дурь расплачиваться своим горбом? Ежели скажут: "Да ну его! Сам виноват — пусть сам лёд и скалывает".
— Согласятся! Я их умолю. Наши ребята — хорошие.
— Ну, валяй собирай ребят. А я со стариками потолкую. Может, и старики натянут рукавицы да возьмутся за ломы.
В морозные дни солнце восходит багровое, в тяжёлом дыму. И в это утро поднялось над Бережками такое солнце. На реке был слышен частый стук ломов. Трещали костры. Ребята и старики работали с самого рассвета, скалывали лёд у мельницы. И никто сгоряча не заметил, что после полудня небо затянулось низкими облаками и задул по седым ивам ровный и тёплый ветер. А когда заметили, что переменилась погода, ветки ив уже оттаяли, и весело, гулко зашумела за рекой мокрая берёзовая роща. В воздухе запахло весной, навозом.
Ветер дул с юга. С каждым часом становилось всё теплее. С крыш падали и со звоном разбивались сосульки.
Вороны вылезли из-под застрех и снова обсыхали на трубах, толкались, каркали.
Не было только старой сороки. Она прилетела к вечеру, когда от теплоты лёд начал оседать, работа у мельницы пошла быстро и показалась первая полынья с тёмной водой.
Мальчишки стащили треухи и прокричали "ура". Панкрат говорил, что если бы не тёплый ветер, то, пожалуй, и не обколоть бы лёд ребятам и старикам. А сорока сидела на раките над плотиной, трещала, трясла хвостом, кланялась на все стороны и что-то рассказывала, но никто, кроме ворон, её не понял. А сорока рассказывала, что она долетела до тёплого моря, где спал в горах летний ветер, разбудила его, натрещала ему про лютый мороз и упросила его прогнать этот мороз, помочь людям.
Ветер будто бы не осмелился отказать ей, сороке, и задул, понёсся над полями, посвистывая и посмеиваясь над морозом. И если хорошенько прислушаться, то уже слышно, как по оврагам под снегом бурлит-журчит тёплая вода, моет корни брусники, ломает лёд на реке.
Всем известно, что сорока — самая болтливая птица на свете, и потому вороны ей не поверили — покаркали только между собой: что вот, мол, опять завралась старая.
Так до сих пор никто и не знает, правду ли говорила сорока, или всё это она выдумала от хвастовства. Одно только известно, что к вечеру лёд треснул, разошёлся, ребята и старики нажали — и в мельничный лоток хлынула с шумом вода.
Старое колесо скрипнуло — с него посыпались сосульки — и медленно повернулось. Заскрежетали жернова, потом колесо повернулось быстрее, и вдруг вся старая мельница затряслась, заходила ходуном и пошла стучать, скрипеть, молоть зерно. Панкрат сыпал зерно, а из-под жернова лилась в мешки горячая мука. Женщины окунали в неё озябшие руки и смеялись.
По всем дворам кололи звонкие берёзовые дрова. Избы светились от жаркого печного огня. Женщины месили тугое сладкое тесто. И всё, что было живого в избах — ребята, кошки, даже мыши,— всё это вертелось около хозяек, а хозяйки шлёпали ребят по спине белой от муки рукой, чтобы не лезли в самую квашню и не мешались.
Ночью по деревне стоял такой запах тёплого хлеба с румяной коркой, с пригоревшими к донцу капустными листьями, что даже лисицы вылезли из нор, сидели на снегу, дрожали и тихонько скулили, соображая, как бы словчиться стащить у людей хоть кусочек этого чудесного хлеба.
На следующее утро Филька пришёл вместе с ребятами к мельнице. Ветер гнал по синему небу рыхлые тучи и не давал им ни на минуту перевести дух, и потому по земле неслись вперемежку то холодные тени, то горячие солнечные пятна.
Филька тащил буханку свежего хлеба, а совсем маленький мальчик Николка держал деревянную солонку с крупной жёлтой солью. Панкрат вышел на порог, спросил:
— Что за явление? Мне, что ли, хлеб-соль подносите? За какие такие заслуги?
— Да нет! — закричали ребята.— Тебе будет особо. А это раненому коню. От Фильки. Помирить мы их хотим.
— Ну что ж, — сказал Панкрат, — не только человеку извинение требуется. Сейчас я вам коня представлю в натуре.
Панкрат отворил ворота сарая, выпустил коня. Конь вышел, вытянул голову, заржал — учуял запах свежего хлеба. Филька разломил буханку, посолил хлеб из солонки и протянул коню. Но конь хлеба не взял, начал мелко перебирать ногами, попятился в сарай. Испугался Фильки. Тогда Филька перед всей деревней громко заплакал.
Ребята зашептались и притихли, а Панкрат потрепал коня по шее и сказал:
— Не пужайся, Мальчик! Филька не злой человек. Зачем же его обижать? Бери хлеб, мирись!
Конь помотал головой, подумал, потом осторожно вытянул шею и взял наконец хлеб из рук Фильки мягкими губами. Съел один кусок, обнюхал Фильку и взял второй кусок. Филька ухмылялся сквозь слезы, а конь жевал хлеб, фыркал. А когда съел весь хлеб, положил голову Фильке на плечо, вздохнул и закрыл глаза от сытости и удовольствия.
Все улыбались, радовались. Только старая сорока сидела на раките и сердито трещала: должно быть, опять хвасталась, что это ей одной удалось помирить коня с Филькой. Но никто её не слушал и не понимал, и сорока от этого сердилась всё больше и трещала, как пулемёт.
