Метро | Николай Носов | Рассказы для детей

Рассказ о том, как запросто можно заблудиться в недрах метрополитена! Даже в пределах 2 остановок и одного эскалатора.

Метро

Мы с мамой и Вовкой были в гостях у тети Оли в Москве. В первый же день мама и тетя ушли в магазин, а нас с Вовкой оставили дома. Дали нам старый альбом с фотографиями, чтоб мы рассматривали. Ну, мы рассматривали, рассматривали, пока нам это не надоело.

Вовка сказал:

— Мы так и Москву не увидим, если будем целый день дома сидеть!

Стали в окно глядеть. Напротив — станция метро.

Я говорю:

— Пойдем на метро покатаемся.

Пришли мы на станцию, спустились по лестнице и поехали под землей.

Сначала показалось страшно, а потом ничего, интересно. Проехали две остановки, вылезли.

«Осмотрим, — думаем, — станцию — и назад».

Стали осматривать станцию, а там лестница движется. Люди по ней вверх и вниз едут. Стали и мы кататься: вверх и вниз, вверх и вниз… Ходить совсем не надо, лестница сама возит.

Накатались по лестнице, сели на поезд и поехали обратно. Слезли через две остановки, смотрим — не наша станция!

— Наверно, мы не в ту сторону поехали, — говорит Вовка.

Сели мы на другой поезд, поехали в обратную сторону. Приезжаем — опять не наша станция! Тут мы испугались.

— Надо спросить кого-нибудь, — говорит Вовка.

— А как же ты спросишь? Ты знаешь, на какой станции мы садились?

— Нет. А ты?

— Я тоже не знаю.

— Давай ездить по всем станциям, может, отыщем как-нибудь, — говорит Вовка.

Стали мы ездить по станциям. Ездили, ездили, даже голова закружилась. Вовка стал хныкать:

— Пойдем отсюда!

— Куда ж мы пойдем?

— Все равно куда! Я наверх хочу.

— А что тебе наверху делать?

— Не хочу под землей! И начал реветь.

— Не надо, — говорю, — плакать. В милицию заберут.

— Пусть забирают! Э-э-э!..

— Ну, пойдем, пойдем, — говорю. — Не реви только. Вон милиционер уже смотрит на нас!

Схватил его за руку — и скорей на лестницу. Поехали вверх. «Куда же нас вывезет? — думаю. — Что теперь с нами будет?»

Вдруг смотрим — навстречу нам мама с тетей Олей по другой лестнице едут. Я как закричу:

— Мама!

Они увидели нас и кричат;

— Что вы здесь делаете?

А мы кричим:

— Мы никак выбраться отсюда не можем!

Больше ничего крикнуть не успели: нас лестница вверх утащила, а их вниз. Приехали мы наверх — и скорей по другой лестнице вниз, за ними вдогонку. Вдруг смотрим — а они снова навстречу едут!

Увидели нас и кричат:

— Куда же вы? Почему нас не подождали?

— А мы за вами поехали!

Приезжаем вниз. Я говорю Вовке:

— Подождем. Они сейчас к нам приедут.

Ждали мы, ждали, а их все нет и нет.

— Наверно, они нас ждут, — говорит Вовка. — Поедем.

Только поехали, а они снова навстречу.

— Мы вас ждали, ждали!.. — кричат.

А вокруг все хохочут.

Приехали мы снова наверх — и опять поскорей вниз. Поймали наконец их. Мама начала бранить нас за то, что ушли без спросу, а мы стали рассказывать, как потеряли станцию.

Тетя говорит:

— Не понимаю, как это вы потеряли станцию! Я тут каждый день езжу, а еще ни разу станцию не потеряла. Ну, поедем домой.

Сели мы на поезд. Поехали.

— Эх вы, пошехонцы! — говорит тетя. — Искали рукавицы, а они за поясом. В трех соснах заблудились. Потеряли станцию!

И вот так всю дорогу смеялись над нами.

Приезжаем на станцию, тетя посмотрела вокруг и говорит:

— Тьфу! Совсем вы меня запутали! Нам на Арбат надо, а мы на Курский вокзал приехали. Не в ту сторону сели.

Пересели мы на другой поезд и поехали обратно. И тетя больше уже не смеялась над нами. И пошехонцами не называла.

Бабушкин колобок | Верейская Елена | Аудиокниги для детей

Колобок — это белка. В рассказе собраны небольшие истории о забавном поведении зверька.

Бабушкин колобок

Мне было тогда десять лет, а сестре Ляльке пять. Мы жили с бабушкой в маленьком бревенчатом домике с зелёными ставнями. Кругом был сад, такой большой сад, что в нём можно было заблудиться. В саду росло очень много орешника.

Один раз вышли мы с Лялькой из дому, слышим, бабушка в саду на кого-то кричит, да сердито так. Удивились мы: бабушка была добрая. Побежали посмотреть. Глядим, — стоит бабушка в чёрном платье, маленькая, сгорбленная, на голове косыночка кружевная наколота, лицо все в морщинках, сердитое, брови сдвинуты. И держит бабушка правой рукой за ухо мальчишку незнакомого, а мальчишка вертится, пищит, никак от бабушки вырваться не может.

Мы с Лялькой остановились, смотрим издали, что будет. А бабушка мальчишку отчитывает:

— Я вам задам, разбойники этакие! Мало того, что орешины ломаете, ещё белочку убили. Зачем убили? Говори!

Мальчишка хнычет, ничего не говорит.

А бабушка снова:

— Что она вам сделала? Кто теперь бельчат кормить будет? И бельчата помереть должны!

Мальчишка говорит:

— Да там всего один.

— Где там?

— А в гнезде!

Бабушка ещё больше рассердилась.

— И в гнездо уж залезли. Где гнездо? Говори!

Да как дёрнет мальчишку за ухо. Тот даже заревел. А бабушка не унимается:

— Где гнездо? Говори!

— Во-он на той ёлке.

Показывает мальчишка прямо в нашу сторону. Мы с Лялькой скорей за куст. Никогда мы бабушку такой сердитой не видали.

Подвела бабушка мальчишку к ёлке.

— Полезай, — говорит, — достань мне бельчонка. Только не думай удирать; я тебя теперь знаю, всё равно разыщу.

Отпустила мальчишку. Мальчишка ухо рукой потёр, — оно всё красное. Полез на елку, а сам всхлипывает. А бабушка смотрит, как он лезет, да приговаривает:

— Злодеи вы, злодеи! Чего загубили зверька? Смотри, осторожнее! За пазуху бельчонка положи…

Лезет мальчишка на самый верх. А нам любопытно: подошли к самой ёлке. Бабушка нас точно и не замечает. Смотрим наверх: мальчишки за ветками и не видать. Потом, слышим, слезает. Тихонько слезает, осторожно. Правой рукой за дерево держится, в левой что-то несёт. Слез. Взяла у него бабушка бельчонка из рук, дала мальчишке подзатыльник.

— Пошёл вон! И чтоб духу твоего здесь не было!

Подрал мальчишка, только пятки засверкали. А мы уж около бабушки стоим, рассматриваем.

Копошится у бабушки на ладони что-то розовое, голенькое, с длинным-длинным голым хвостом; слепой мордочкой тычется в бабушкины пальцы. А бабушки и не узнать: повеселела, улыбается.

Пошли мы домой. Сейчас же послала меня бабушка в аптеку, соску резиновую купить. Пока я в аптеку бегала, бабушка молока согрела. Налила его в бутылку, соску надела и поднесла бельчонку к губам. Он так и присосался. Мы с Лялькой даже запрыгали от радости. А бельчонок пососал, пососал, да и уснул.

* * *

Так бельчонок у нас и остался жить. Возилась с ним бабушка как с ребёнком.

А Лялька у нас была избалованная, капризная, привыкла, чтобы только с ней носились.

Один раз вижу: сидит Лялька у окна и губы надуты. Я подошла.

— Ты чего дутая? — спрашиваю.

— Да, — говорит, — а чего бабушка бельчонка больше, чем меня, любит?

— Глупая ты, Лялька, — говорю. — Он маленький, а ты большая. Тебя из соски кормить не надо, а он не умеет сам есть. Надо же его выкормить.

А Лялька бубнит:

— Голый, противный. Все спит да спит. Я думала, он с нами играть будет.

— И будет, когда вырастет, — говорю. — Подожди немножко.

Прошло четыре пять недель. Вырос бельчонок. Сидит у бабушки на плече, рыженький, пушистый; длинный пышный хвост кверху задрал, себе на спину положил, а кончик хвоста назад отогнут: на спине не помещается. Ушки длинные, глазки чёрные, быстрые. Сидит на задних лапках, в передних сухарик держит, грызёт его длинными острыми зубками.

Съест сухарик, мордочку лапками вытрет, вскочит на бабушкину голову, а потом как распушит хвост да как перелетит птицей с бабушкиной головы прямо на шкаф. Оттуда — на дверную притолоку, оттуда на бабушкину кровать — и давай на ней кувыркаться через голову.

— Ишь ты, что выделывает! — удивляется бабушка.

Лялька захлопала в ладоши и кричит:

— Смотрите, смотрите! Катится, как колобок! Колобок-колобок, я тебя съем!

А бельчонок точно понял! Вскочил на шкаф, на Ляльку смотрит и цокает:

— Цок-цок-цок.

Бабушка говорит:

— Напугала Лялька его своими хлопками.

А я смеюсь:

— Нет, бабушка, это он песенку колобка поёт: «Я от бабушки ушёл, я от дедушки ушёл, от тебя. Лялька, и подавно уйду!»

— Колобок-колобок, иди ко мне, я не съем! — говорит бабушка и протянула руки к нему. Бельчонок прыгнул к ней на руки, а с них на кровать — и ну снова кувыркаться через голову. Понравилось ему, видно, по мягкой постели кататься!

Тут мы с Лялькой в два голоса хохочем и кричим:

— Колобок-колобок, я тебя съем! — и обе пробуем его поймать. А он увернулся, прыг к бабушке на плечо и суёт мордочку к ней за пазуху, точно спрятаться хочет. Бабушка взяла его в ладони, прижалась щекой к его пушистой шёрстке, а сама всё приговаривает:

— Нет, он бабушкин, бабушкин колобок, никому бабушка своего колобка есть не даст! Наигрался, колобок, отдохни, колобок, баю-бай, баю-бай.

Так бельчонка Колобком и прозвали.

* * *

Со мной Колобок дружил. Очень я любила играть с ним! Приду, бывало, в бабушкину комнату:

— Колобок, давай в пятнашки играть!

— Цок-цок-цок!..

Откуда ни возьмись, вскочит Колобок на плечо — и ну бегать по мне. Коготки у него длинные, цепкие, так кругом меня по платью и носится. А я его ловить должна. Только захочу его схватить на левом плече, глядь, а он уж у правой коленки. Наклоняюсь к коленке, а он уже на голове. А иногда возьмёт да и скользнёт нарочно под самой рукой. Иной раз и схватишь его, а он цокнет и вырвется, — пошла игра сначала.

Очень было весело с ним.

А Лялька бегает вокруг меня, тоже Колобка ловит, хохочет. Иной раз Колобок и на неё вскочит; ну, тут уж Лялька так завизжит, что не только Колобок — и мы с бабушкой перепугаемся. А Колобок зацокает, хвост распушит да давай от Лялькиного визгу на шкаф удирать. Сядет там и смотрит на Ляльку, и цокает, точно сказать хочет:

— Чего визжишь? Чего меня пугаешь?

— Лялька, — говорю я, — ты зачем нам игру портишь?

Надует Лялька губы и сядет в угол. Тогда Колобок снова — прыг на меня.

Наиграется, устанет и бежит к бабушке отдыхать. Свернётся у неё на ладонях клубочком, брюшко кверху выставит. А потом полезет или в карман к бабушке, или к ней под кофту спать.

* * *

А Лялька опять недовольна. Вижу — ходит надутая.

— Ты что, Лялька?

— Да. А чего Колобок вас с бабушкой больше, чем меня, любит?

— Дурочка ты. Лялька! То сердилась, что бабушка Колобка больше тебя любит, а теперь, что Колобок бабушку.

— Да. Вот с тобой он играет, у бабушки в кармане спит, а на меня и не посмотрит.

— Так ведь ты же сама визжишь, его пугаешь.

— А зачем он на меня прыгает? Я боюсь. Играл бы так.

Мы с бабушкой смеёмся.

А потом — потихоньку от Ляльки — бабушка мне говорит:

— Аня, а ведь Колобок меня больше всех любит. Правда?

Взглянула я на бабушку. Смотрит она на меня пытливо так.

Я ей говорю:

— Правда, бабушка!

А сама в душе смеюсь. Не хочется мне огорчать бабушку, а только смешно мне: обе они — и бабушка и Лялька из-за Колобка спорят. А вот я-то знаю наверное: Колобок больше всех любит меня. Ведь играет-то он только со мной. Ну, да я хитрая — помалкиваю.

* * *

Жил Колобок в большой клетке. Дверца в клетку всегда была открыта, и Колобок свободно мог бегать по комнате. Бабушка устроила ему в клетке гнёздышко, и там он спал по ночам.

Лето подходило к концу. Вот один раз бабушка нам говорит:

— Посмотрите, какой Колобок запасливый… Он знает, что на зиму надо запасы делать. Только вот угадайте, где он себе кладовую устроил? Ни за что не угадаете!

Стали мы отгадывать.

— Под подушкой! За диваном! На шкафу! За зеркалом!

А бабушка смеётся и говорит:

— Нет… нет… нет!..

— Ну, — говорит, — смотрите. Только сядьте смирно и не мешайте. Ты, Лялька, не визжи. Вот он сейчас кончит кушать, а что не доест спрячет.

Мы сели и ждём. Вот Колобок накушался, лапками мордочку вымыл, взял в зубы орешек — и прыг из клетки. Мы смотрим: куда он побежит?

Ну, и правда. Об этой кладовой мы бы ни за что не догадались.

Прыгнул Колобок на стол, а со стола — прямо на бабушкину голову. Передними лапками отогнул косынку и давай засовывать орех в узел бабушкиных волос. Засунул, волосами прикрыл — и прыг в клетку за другим орехом.

Вот была потеха! Все орехи перетаскал на бабушкину голову. Да ведь так ловко уложил их там: ни один не вывалился.

Мы хохочем:

— Бабушка, какой Колобок глупый.

А бабушка нам:

— Вовсе он не глупый. Он же не понимает, что я ему корм в лавке покупаю. А знает хорошо, что зимой под снегом ничего не найдёшь.

И вот так Колобок прятал свои запасы всю осень, каждый день. Вечером бабушка станет расчёсывать волосы, а из них так и сыплются орехи, миндаль, сушёные грибы.

Колобок очень любил сушёные грибы. А бабушка нам рассказывала, как белки летом собирают себе грибы на зиму. Они найдут в лесу сухое дерево и накалывают грибы на засохшие острые сучки. Солнышко грибы высушит досуха, тогда белка и перетаскает их в своё гнездо. А гнезда они чаше всего устраивают в дуплах деревьев.

* * *

Вот один раз бабушки не было дома. Мы с Лялькой гуляли в саду. А Лялька хитро улыбается: видно, что-то замышляет. И вдруг убежала в дом Я за ней. А она — шмыг в бабушкину комнату и заперлась на ключ.

— Лялька, впусти!

— Не пущу!

— Что ты там делаешь?

— Не мешай! Хочу, чтоб Колобок и меня любил.

Так и не пустила. А мне интересно, что она будет делать. Выбежала я в сад, обежала кругом дома, влезла на карниз и смотрю в окно.

Вижу, сидит Лялька в бабушкином кресле, бабушкину косынку старую на голову надела, очки бабушкины на носу. И чулок вяжет. Я чуть не прыснула, да нет, удержалась: Лялька-то меня не видит.

А Колобок за Лялькиной спиной в клетке орешки щёлкает.

«Ну, — думаю, — посмотрим».

Вот взял Колобок орех, выскочил из клетки да со всего размаху скок на Лялькину голову.

А Лялька как завизжит на весь дом… Выронил Колобок орех, бросился на шкаф, заметался по всей комнате, только хвост мелькает. А Лялька с рёвом — к двери. Побежала я скорей к ней навстречу. Стоит Лялька в дверях, очки на одном ухе висят. Ревет.

— Чего ты. Лялька?

— Ой-ой-ой! Какие когти у него о-о-острые…

А один раз было так. Колобку шёл тогда уже второй год.

Позвала нас бабушка.

— Кто из вас, — говорит, — взял у меня клубок шерсти?

— Мы не брали, — говорим.

Стали искать. Искали, искали, всю комнату перерыли, — нет клубка. Удивилась бабушка.

А на другой день вдруг платочек пропал, футляр от бабушкиных очков и ещё что-то.

И вдруг, смотрим, соскочил Колобок со шкафа на комод — хвать бабушкин гребешок да обратно на шкаф.

Всплеснула бабушка руками.

— Так вот, оказывается, кто меня грабит-то!

Сейчас же мы придвинули к шкафу стол, залезли на него и видим. Колобок хлопочет: гнездо себе строит. Футляр от очков все держаться не хотел, так Колобок его гребешком подпирает.

— Колобок, — смеётся бабушка, — ты что же это меня разоряешь?

А Колобок никакого внимания. Приладил гребешок и давай дно у гнезда выравнивать. А дно-то все устлано оческами из бабушкиных волос.

Жалко нам было разорять колобкову работу. Вечером, когда он заснул, вытащили мы осторожно нужные вещи, а вместо них другие положили. На другой день Колобок кончил своё гнездо и с тех пор спал в нём по ночам.

* * *

А вот как мы с Колобком поссорились. Захожу я в бабушкину комнату и зову:

— Колобок! Иди играть.

А сама думаю: «Что он будет делать, если я его ловить не стану?»

Колобок тут как тут. Вскочил на юбку — и ну бегать. А я половила его немножко, да и опустила руки. Стою, не двигаюсь. И Колобок остановился на минутку на моём плече, в глаза заглянул.

— Цок-цок? — спрашивает. Точно сказать хочет: «Чего же ты меня не ловишь?»

А я — не шевельнусь.

Опять побежал Колобок по мне, сбежал вниз, нарочно мордочку мне под пальцы суёт. Лови, значит. А я не ловлю. Рассердился Колобок, громко так зацокал. А я стою, как каменная.

Бабушка мне говорит:

— Да уж не мучь зверька. Ну, чего его дразнишь!

А я смеюсь:

— Бабушка, он очень смешно ругается, слышишь?

Остановился Колобок прямо у меня на груди, посмотрел на меня, да как вцепится и когтями и зубами мне в лицо. Закричала я, схватила его, оторвала от себя. Да он проворнее меня: пока я его хватала, прокусил мне мизинец до самой кости.

Я реветь. Из пальца кровь льёт, всё лицо исцарапано. Стала меня бабушка обмывать да йодом мазать, да и говорит:

— Сама виновата. Говорила я тебе: не дразни.

И Лялька со мной за компанию ревёт:

— У-у… Злой Колобок! Бессовестный!

А сам Колобок сидит на шкафу, на нас сверху смотрит.

Несколько дней не выходила я из дому; стыдно было: всё лицо точно после драки. А на мизинце левой руки у меня и до сих пор белое пятнышко — шрам, на память, о Колобке.

* * *

На следующее лето бабушка поселила Колобка в большом светлом чулане. Там вместо окна была вставлена проволочная сетка.

Собралась бабушка на две недели в Москву, а Колобка нам поручила. Уезжая, сказала:

— Оставляю Колобка на вас. Кормите, поите его. Да смотрите же, не упустите.

Уехала бабушка.

Лялька говорит мне, а сама так и захлёбывается:

— Анька! Вот когда я с Колобком-то подружусь. Он от бабушки отвыкнет, а ко мне привыкнет.

Я смеюсь:

— Привыкнет он к тебе, коли ты так визжать будешь.

А сама думаю: «Смешные вы обе с бабушкой».

А на другой же день мы Колобка и упустили. Не заперли дверь на крючок, сквозняком её отворило. Колобок и убежал.

Мы не знали, что делать. Что мы скажем бабушке?

И вот под вечер играли мы на лугу за орешником с другими детьми. Вдруг один из мальчишек как закричит:

— Смотрите! Смотрите! Вон Колобок ваш на ёлке.

Смотрим, — и правда. Сидит Колобок высоко на ёлке, хвост пушистый по спине распустил, мордочку наклонил вниз, на нас смотрит.

Вот мы обрадовались!

— Колобок! — кричим. — Колобок! Иди к нам!

Прыгаем под ёлкой, руки к нему тянем. Спустился Колобок ниже, а всё же так, что нам не достать. Смотрит. Мы его и так и этак зовём. Колобок ни с места.

И вот каждый день, когда мы играли на лугу, прибежит на ту же ёлку Колобок, сядет и смотрит на нас. Мы его зовём, он в ответ цокает, а только близко никого не подпускает.

Наконец приехала бабушка. Мы наперебой ей всю правду рассказали. Думали, бабушка очень сердиться будет, а она улыбнулась и говорит:

— Вернётся.

— Да нет же, бабушка, — говорит Лялька, — мы его зовём, зовём, — он спустится совсем низко, а в руки не даётся. Точно дразнит.

— Ну, а ко мне вернётся, — говорит бабушка. И на меня посмотрела, улыбнулась.

Я промолчала, а сама встревожилась. Не знаю, чего и хотеть… И Колобка потерять жалко, — хочется, чтоб он вернулся. А в то же время думаю: «Как же это? Ко мне не захотел идти, неужели же к бабушке пойдёт? Ведь это мне обидно будет».

Ну, пошли мы все к орешнику. Бабушка позвала.

— Колобок! Колобок!

Послушали — всё тихо. Бабушка снова:

— Колобок! Колобок!

Слышим, шумят где-то листья. Мелькнуло рыженькое пятнышко, ближе, ближе. Смотрим, — сидит Колобок на той же ёлке, вниз глядит. Бабушка руки вверх протянула, зовёт:

— Колобочек мой! Иди же ко мне!

Как увидел Колобок бабушку, зацокал, прыгнул на ветку пониже, да так и бросился к бабушке на руки. Цокает, кувыркается, мордочкой бабушке в лицо тычется, сам не знает, что и делать от радости. Ну, уж и бабушка рада была! Целует, ласкает его.

А я как в воду опущенная…

Пошли мы к дому. Лялька кричит:

— Держи его, бабушка! Держи! Опять убежит!

— Теперь не убежит, — смеётся бабушка.

И ведь правда — не убежал. Так на бабушкином плече и въехал в свой чулан.

Улыбка тёти Клёмы | Всеволод Нестайко | Аудиокниги детям | Рассказ

Бывает так, что улыбка странноватой соседки, с которой у тебя напряженные отношения, может долго греть душу.

Улыбка тети Клёмы

Павлик пошел в первый класс. Это было очень торжественно и даже немного страшновато. Весь первый класс «Б» выстроили перед школой на линейку и в гулкой тишине каждого по очереди поздравили с первым сентября, а затем прозвонил звонок на первый урок.
А дальше были созданы звездочки. В звездочку Павлика попали все его лучшие друзья: Витя, Юра, Саша и Володька по прозвищу Долгоносик. И вожатый им попался очень хороший — пятиклассник Вася Черевань, которого знала вся школа, так как он был редактором сатирической стенгазеты «ёжик».
Павлик понял, что в жизни его произошло важное изменение. И почувствовал он это на следующий день. Это была пятница — особенный день в школе, где учился Павлик. Уборщиц в этой школе не было, убирали в классах и коридорах сами ученики. Поэтому по пятницам устраивали так называемый «аврал», когда в школе мыли, скребли и чистили, как на настоящем военном корабле. В «аврале» участвовали все ученики.
И вот в эту пятницу на большой перемене Вася Черевань собрал свою звездочку в коридоре у окна и сказал:
— Ребята, вы, конечно, знаете, что сегодня «аврал». Нам предлагают присоединиться. Надо, братцы, уже учиться работать.
Никогда пятеро друзей не ждали так конца уроков, как в этот день. Наконец прозвенел последний звонок. Ребята мигом выбежали из класса. Через несколько минут к ним подошел Вася Черевань. В руках у него было шесть веников — пять для звездочки и один для себя. Он дал каждому мальчику по венику, свой веник положил на плечо, как винтовку, и коротко скомандовал:
— За мной! Одеваться! И — в сад!
Вася Черевань вывел ребят на долгую дорожку, протянувшуюся через весь сад.
— Саша, твой участок от начала дорожки до того пенька. А твой, Витя, от пенька к старой груше. Юра будет подметать от груши до скамейки, Володя — от лавки до куста. А это, Павлик, твой участок. Остальное я беру на себя. Слушай мою команду! Разойтись по участкам! Через минуту начинаем. Приготовиться! Начали!..
Это было здорово! Павлик не знал, что именно чувствуют на корабле матросы во время «аврала», но он был почему-то уверен, что они должны чувствовать то же самое, что сейчас он. Еще давным-давно, в детском саду, Павлик окончательно положил себе быть моряком, когда вырастет. Он мечтал о бескрайнем синем море, о далеких опасных плаваниьях, о бурях и штормах... И вот теперь Павлику вдруг показалось, что его мечта неожиданно приблизилась и в какой-то степени стала осуществляться. И то, что в звездочке были одни ребята, и предводителем у них был такой боевой пятиклассник, и, главное, что этот главарь давал им задания таким властным командирским тоном, как настоящий капитан, — все это казалось Павлику очень похожим на морскую службу.
Павлик подметал дорожку так восторженно, как, кажется, никогда не играл даже в любимые игры. Особенно радостно было от того, что рядом, в саду, в школе, работают десятки, сотни учеников, — носят, моют, скребут, подметают... А когда минут через двадцать все было сделано, Павлик, на удивление, почувствовал не удовольствие, а какую досаду и даже разочарование. Ему хотелось еще работать. И он с тайной надеждой посмотрел на вожатого — не скажет ли он делать что-то ещё? Но Вася Черевань, забрав у ребят веники, сказал:
— Вот молодцы! Настоящие труженики! Ну, а теперь — айда домой, обедать!.. Привет!
По оконному стеклу медленно и лениво ползет муха. Павлик какое-то время презрительно смотрит на нее, затем резким движением сгоняет ее с окна. Павлик давно пообедал и теперь бродит по комнатам. В комнатах тихо, никого нет. Мать и отец еще не вернулись с работы. Но Павлик уже привык один оставаться дома, и это его нисколько не беспокоит. Опершись на подоконник, Павлик с грустью смотрит, как на улице дворник подметает тротуар. Вдруг из коридора слышится голос, резкий и неприятный:
— Мальчик, я иду! Запри дверь на защелку. Никого чужого не упускай. Если будут стучать — обязательно спроси: «Кто там?» И не наделай пожара. Понял?
— Да слышу! — недовольно отвечает Павлик. Парадные двери хлопнули, щелкнул замок. Это ушла соседка, тетя Клёма.
Тетя Клёма... Вряд ли во всем мире есть вторая такая соседка, как тетя Клёма.
Это высокая худая бабушка с желтым морщинистым лицом и хищным крючковатым носом. На этом носу каким-то чудом держится похоже на пропеллер пенсне с квадратными гранеными стеклами.
Ее зовут Клементина Аполлинарьевна. Однако все в доме издавна называют ее тетя Клёма. Говорят, что так называли ее когда-то родственники, которые погибли. Сейчас тетя Клёма одинокая и живет совсем одна. Она молчалива и относится ко всем презрительно. С нежностью относится только к своему коту Ваське, большому, взлелеянному и ослепительно-белому, как снег. Из-за этого самого Васьки и началась непримиримая вражда тети Клёмы с Павликом.
Как-то Павлик и его лучший друг Володька-Долгоносик затеяли игру в цирк. Арена цирка была на кухне. И вот после второго антракта на кухню, потягиваясь, ленивой походкой вошел кот Васька. Кота Ваську поймали и превратили в дрессированного тигра. Для начала дрессировщики окунули кончик его белого хвоста в чернильницу.
Получилось очень красиво и оригинально...
На спектакль неожиданно пришла тетя Клёма. Приглушенно вскрикнув, она схватила Ваську и, больно шлёпнув Павлика по затылку, гневно сказала:
— Не смей мучить животных, плохой мальчишка! После чего пошла к себе в комнату отмывать кошачий хвост.
С тех пор они стали врагами.
Тетя Клёма открыто презирала Павлика, а он — по мере возможности — наносил ей различных мелких неприятностей: то погасит в ванной свет, когда она моется, то измажет повидлом ручку ее двери, то еще что-нибудь выкинет. Единственное, что иногда останавливало Павлика в его враждебных намерениях, это то, что тетя Клёма никогда не жаловалась на него родителям.
... Сегодня Павлику было не до тети Клёмы. Пошла — ну и хорошо. Эх, скучно! Хотя бы скорее Володька-Долгоносик пришел. Может, вдвоем придумали бы что-то. Но Володьки нет. Наверное, отправился с мамой в гости к бабушке. В душе у Павлика звучат морские команды: «Аврал! Все наверх! Драить палубу! Хочется двигаться, что-то делать. Эх!..
Павлик снова обходит квартиру. Выходит в коридор, идет на кухню. Но и на кухне сегодня чисто-пречисто, совсем нечего ни подметать, ни убирать... И вдруг взгляд останавливается на окне. Там, за окном — балкон. А на балконе страшный бардак, валяются какие-то ящики, разбитые горшки из-под цветов, ржавые консервные банки и прочий хлам. Среди балкона стоит почерневшее от дождей и снега, старое плетеное из лозы кресло, на спинке которого висит грязное тряпье.
Вот это да! Вот где можно разойтись и навести такой порядок, что...
Тьфу, да это же балкон тети Клёмы!.. Павлик с досадой морщится. Опять тетя Клёма становится ему поперек дороги!..
Но он уже не может отвести взгляда от балкона. И чем больше он смотрит на этот балкон, тем больше ему хочется убрать там.
И почему этот балкон принадлежит тете Клёме?
Вот досада!
И вдруг мелькнула мысль. А что...
А что тут такого?! Её дома нет. Она не увидит. Ведь она редко выходит на балкон и, конечно, вообще ничего не заметит. И никогда не узнает. Ну, чего там! А еще называется моряк! Трус несчастный! Ну! Кухонное окно выходит прямо на балкон тети Клёмы. Открыть окно и пролезть на балкон было пустое дело. И вот Павлик уже хозяйничает на балконе.
Ящики сторону — потом их надо будет поставить у стены. Консервные банки на подоконник — они пойдут в ведро для мусора. Черепки Павлик сгреб в кучу — их тоже придется выбросить. Тряпки снял с кресла и сложил в один из ящиков. А когда подсовывал ящик к стене, увидел рваную детскую калошу. И сразу узнал ее. Это была его собственная старая калоша, которую он еще в прошлом году зимой бросил через форточку на балкон, чтобы досадить тете Клёме. Павлик невольно усмехнулся — дурак! Сам себе теперь работы добавил...
Вскоре балкон нельзя было узнать.
Павлик сел в кресло и гордо огляделся вокруг.
Он был доволен.
И тут он вспомнил, что летом в этом самом кресле часами сидела в одиночестве тетя Клёма. И Павлик вдруг впервые подумал, что она очень одинока. Как ей, пожалуй, тоскливо и грустно быть все время самой... Ведь никого у нее нет. И никто ей никогда не помогает. И некому даже вот так просто убрать ей на балконе. Все надо самой. А она очень старая, и ей, конечно, трудно уже это делать. И Павлику впервые в жизни стало жаль эту несимпатичную старушку чудачку, которая так не любила его. И было приятно, что тетя Клёма никогда не узнает о его поступке...
Сидя в кресле, Павлик улыбнулся. Он еще раз, теперь уже с каким-то новым чувством, обвел взглядом балкон. И взгляд его случайно остановился на окне. Павлик чуть не вскрикнул от неожиданности. За окном стояла тетя Клёма.
Павлик сразу съежился, втянул голову в плечи, словно пойманный с поличным, испуганно смотрел на нее. И — странное дело — только теперь он вспомнил, что забыл запереть дверь на защелку, а тетя Клёма сердиться же на него за это! А о том, что он без ее разрешения залез на балкон и хозяйничает там, Павлик почему-то даже не подумал.
Сквозь пыльные, давно не мытые окна, будто в дымке, виднелось лицо тети Клёмы, и казалось оно не живым человеческим лицом, а устрашающим сказочным призраком.
И вдруг тетя Клёма улыбнулась. Это было так неожиданно, так необычно, даже невероятно! Павлик никогда раньше не видел, чтобы тетя Клёма улыбалась...
А потом губы тети Клёмы вздрогнули и зашевелились.
Сквозь двойные рамы не было слышно слов, но Павлик понял, что она сказала что-то очень нежное и хорошее...

Тореадоры из Васюковки | Всеволод Нестайко | Юмористический рассказ | Читать на русском

Весёлый рассказ о приключениях двух отчаянных мальчиков.

Тореадоры из Васюковки

— Так не дашь?
— Нет.
— Жадина ты, Сало.
— А вы босяки. Я хоть кроликов выращиваю, а вы только лоботрясничаете, из вредностей не вылезаете.
— Так ты не даешь кроликов.
— Разве вам можно доверить живого кроликов? Он у вас на второй день сдохнет.
— Сам ты сдохнешь.
— Ну да, сдохнет, вы же его кормить не будете, я знаю. Вы цыплят загубили? Загубили. У вас же, — Сало постучал себя пальцем по голове, — сельсовет не работает.
— У тебя очень работает. Недаром тебя Салом дразнят. И не потому только, что у тебя личность толстая, а потому, что ты еще и тупой. Даже пословица такая есть: «Глупое сало без хлеба». Пойдем, Павлуша. Пусть его съедят его кролики.
— Пошли.
Опять у нас ничего не получилось. Вот вредный Сало. Больше полсотни кроликов было у него, целый двор. Мы с Явой просили, чтобы дал нам хоть по одному (интересно же), а он, свинья, только фиги крутит. Не дает. Не доверяет. Он, видите ли, хороший, работящий, а мы — бездельники.
«Вам только поиграться, а потом будет, как с теми цыплятами».
Цыплят, которых нам птичница тетя Оля подарила, мы действительно не уберегли. Взяли с собой на выгон, а их там коршун утащил. Ну, и то, я считаю, стихийное бедствие. Даже из сельского стада волк ягнят ворует.
Просто Сало — нехороший парень. Завидует, что мы веселые бродяги и нас все село знает, вся Васюковка. Только и разговоров, что о наших выходках. Вот мы с ним как-то в кукурузе заблудились. Помните? Я вам уже когда-то об этом рассказывал. И вообще, много чего было. Кому расскажи — кино!
А Сало? Что — Сало? Корова, а не парень.
Его никто, кроме тех паршивых кроликов, и не знает. Кому он нужен? Абсолютно неинтересный парень.
— Вообще, мне кролика не очень-то и хотелось, — сказал Ява.
— Мне тоже, — отозвался я.
— Пусть такие, как Сало, возятся с теми вонючими кроликами. Он все равно больше ни на что не способен, — сказал Ява.
— Не способен, — подтвердил я.
— А мы — совсем другое дело. Будем говорить откровенно, без лжи — мы ребята с фантазией, — сказал Ява.
— С фантазией, — подтвердил я.
— Ты слышал, как дед Салимон вчера у сельмага сказал: «Вон, говорит, Ява и Павлуша пошли. Вот ребята! Орлы! Гангстеры, а не ребята! Нет на них каталажки».
— Слышал. Точно.
— Да, вот надо что-то такое сделать, чтобы тот курощуп Сало не задавался. Что-то такое интересное провернуть, чтобы ему аж в носу зачесалось от зависти.
— Надо. Давай думать.
Сели мы под забором и начали думать. Думали-думали, но долго ничего толкового не придумывалось.
— Может, воздушного змея огромного смастерить и кувшин со сметаной на нем в небо запустим?
— Да ну.
— Может, поймать в лесу сову и выпустить в клубе во время собрания?
— Нет.
— Может, украсть у Сало подштанники, когда белье сушить будут, и на телевизионную антенну повесить?
— Нет.
Сидим, думаем. У меня голова с непривычки заболела.
Наконец Ява сверкнул глазами и говорит:
— Придумал.
— Ну?
— Давай устроим бой быков. А? Ты помнишь, мы в клубе заграничное кино смотрели — «Тореадор»?
— Да, да-да-да... И что?
— Помнишь — на арене разъяренный бык, а дяденька, в шляпе, с кинжалом, перед носом у него танцует.
— Да-да-да...
— А потом — рраз! Бык — брык! И аплодисменты.
— Да. Здорово... Но это убивать надо. Кто же нам позволит убивать поголовье.
— Тыц, глупый. Убивать! Что это тебе — мясозаготовки, что ли? Это же зрелище. На стадионе. Вроде футбола. Главное здесь — красиво размахивать перед носом быка красной тряпкой и ловко выворачиваться, чтобы рогом не задело. Ты же видел. Тореадоры — это смелые герои и ловкачи. Главное здесь — тренировка и ловкость. Понимаешь? Впервые в истории Васюковки — бой быков. Тореадор Иван Рень и тореадор Павлуша Завгородний! Гости съезжаются со всей Украины. Трансляция по радио и по телевизору. Даже в Жмеринке видно будет. А?
Я улыбнулся. Это было здорово. По радио, по телевизору и вообще... Замолкнет тот Мацапура Сало со своими кроликами.
Мы уселись поудобнее и начали обсуждать детали. Прежде всего — бык. Кандидатура быка Петьки была отклонена сразу и окончательно. Это такое страшилище, что его даже сам зоотехник Иван Свиридович боится. Глаза — как тракторные фары. Землю ногами роет — как экскаватор. А заревет — бабы крестятся, думают, что война началась.
Этим летом один дачник чуть не умер с перепуга. Лежал на выгоне голый — загорал. Голова под зонтиком, все остальное на солнце. И вдруг — Петька. Дачник как рванет. Бугай за ним. Дачник толстый, с животиком. Видит — не убежит. А вот телеграфный столб на дороге. Как дачник на него вскарабкался — до сих пор не известно. Но факт — полдня загорал голый дачник на изоляторах, держась за провода, — пока не подъехал комбайнер Николай на комбайне и не снял его. Дачник штаны надел и сразу — на станцию: домой ехать. Нет, пусть с бугаем Петькой враги наши дерутся.
Второй кандидатурой был у нас козел Жора. Это я его кандидатуру выдвинул, чтобы отомстить. Очень мне противен был козел Жора, потому что съел мою новую праздничную рубашку, когда я в пруду купался.
Но Ява меня не поддержал.
— Во-первых, — сказал он, — Жора слишком разговорчив. Все время мекает. Мы и аплодисментов не услышим. А во-вторых, речь идет о бое быков, а не козлов. Надо, чтобы было что-то бычье, коровье что-то — большое и круторогое.
— Коровье? — говорю. — Слушай, так, может, и взять просто корову. Потому что, кроме Петьки, настоящих быков у нас нет, а коров сколько хочешь. И вообще, нигде не сказано, что обязательно должен быть бык. Мужского рода.
Ява задумался:
— Не знаю, можно и так.
— Тогда, — говорю, — лучшей кандидатуры, чем ваша Контрибуция, и не придумаешь.
— А почему Контрибуция? Почему ваша Манька?
— Потому что у нашей Маньки теленок и один рог сломан. Ты хочешь, чтобы с нас смеялись? Тореадоры с однорогой коровой! Карикатура. Такого еще никогда в мире не было.
— Можно, конечно, и Контрибуцию. Но она немного психическая.
— Что значит «психическая»?! Ерунда! Скажи лучше, что ты просто мамы боишься.
— Я — боюсь? Вот я сейчас дам тебе в ухо, и ты увидишь, как я боюсь. А ну забери свои слова обратно!
— Я забираю, но ты все равно боишься.
— Боюсь?
— Боишься.
— Боюсь?
— Боишься...
Я схватился рукой за ухо и в свою очередь ударил Яву кулаком в живот. Мы покатились по траве и выкатились на дорогу. Все, что было на дороге плохого, мы, катаясь, пособирали своими штанами и рубашками. Первым пришел в себя я.
— Погоди, — говорю, — достаточно. А то вместо боя быков у нас получился бой дураков.
— Это ты виноват... Ну, ладно. Попробуем Контрибуцию. Завтра погоним пасти и попробуем. А то твоя Манька действительно для телевизора не подходит. Еще люди подумают, что это не корова, а собака.
Мне уже надоело драться, и я сделал вид, что не понял, как тяжело он оскорбил мою дорогую Маньку.
Мы почистили друг друга и пошли домой.
На следующее утро мы встретились на дороге, ведущей к выгону. Я гнал перед собой Маньку, Ява — Контрибуцию. Коровы плелись, мотая хвостами, и не подозревали, какой это исторический день.
В Явы на голове была широкополая мамина шляпу — в нем мама ездила в Киев на совещания. Шляпа была на Яву велика и спадала ему на глаза. Чтобы хоть что-нибудь видеть и не упасть, Ява должен был все время, как лошадь, которая везет овёс, дергать головой, поправляя шляпу. Казалось, что он с кем-то раскланивается.
Шляпу Ява, конечно, взял тайком.
У меня под мышкой был коврик. Это был знаменитый коврик. Я его помню столько, сколько вообще что-нибудь помню. Он с самого детства висел над моей кроватью. Коврик был красный, и на нем было вышито трое забавных щенков, они сидели кучкой, прислонившись друг к другу головами. Это были Цюця, Гава и Рева, о которых мне мама рассказывала множество разных историй, пока я не засыпал. Последние два года, поскольку я уже вырос, коврик лежал в сундуке, и теперь от Цюци, Вороны и Ревы сильно пахло нафталином.
Коврик и шляпа — это был наш тореадорский инвентарь. По дороге мы еще вырезали из орешника две прекрасные шпаги. Мы были в полной боевой готовности.
Мы шли и пели арию Хозе из оперы «Кармен», которую много раз слышали по радио.
Торе-адор, смелее в бой,
Торе-адор, торе-адор…
Там ждет тебя-а любовь,
там ждет тебя-а-а любовь…
Мы пели и не знали, что ждет нас.
Небо было синее-синее — настоящее испанское небо. И солнце сияло — аж шипело, как сало на сковородке. Погода — идеально подходящая для боя быков.
Мы погнали коров на край выгона туда, где пруд, — подальше от людских глаз.
— Отгони свою Маньку куда-то вбок, чтобы не мешала, — сказал Ява, — и давай начинать.
Я не стал спорить. Тем более, Манька у нас очень нервная, ей лучше не видеть боя быков.
Ява поправил на голове шляпу, подтянул штаны, взял мой коврик и, танцуя, на цыпочках стал приближаться к Контрибуции. Подошел к самой ее морде и начал размахивать ковриком у нее перед глазами. Я затаил дыхание — сейчас начнется...
Контрибуция спокойно щипала траву.
Ява замахал ковриком еще сильнее. Контрибуция не обращала на него ни малейшего внимания.
Ява хлестнул ее ковриком по ноздрям. Контрибуция только отвернула морду.
Ява раздраженно взвизгнул и изо всех сил шлёпнул ее ковриком. Контрибуция, лениво переступая ногами, повернулась к Яве хвостом.
Ява снова забежал вперед и начал плясать...
Через полчаса он сказал:
— Она ко мне просто привыкла, она меня любит — и потому не хочет... А ну давай ты!
Через час, запыхавшись, я сказал:
— Какое-то убоище, а не корова. Психическая, называется! Жаль, что у Маньки нет рога, я бы тебе показал, что такое настоящая корова.
Ява снова сменил меня. Он то и дело менял тактику: то подходил к корове потихоньку и неожиданно бил ковриком, то подскакивал с разгона, то набегал со стороны. Но результатов никаких. Контрибуция не принимала боя. Волосы у нас взмокли, коврик нервно дергался в руках — казалось, что Цюця, Гава и Рева вот-вот залают, а Контрибуции хоть бы что.
Однажды, когда Ява схватил Контрибуцию за ухо, она с укором посмотрела на него своими печальными коровьими глазами и сказала:
— Мму! В переводе это, пожалуй, означало: «Ступайте, ребята, отсюда. Не трогайте меня».
Но мы вовремя не поняли ее.
Дыша, мы прыгали вокруг неё, вызывая на поединок. Яве было стыдно передо мной за свою Контрибуцию — это я видел.
Наконец разъяренный Ява крикнул:
— Ну ударь, ну ударь ее, Павлуша, хорошенько! Что — боишься?... Ну так я сам!
Он размахнулся и двинул Контрибуцию ногой по губе.
И вдруг... Вдруг я увидел Яву где-то высоко в небе. И оттуда, с неба, услышал его отчаянное визгливое:
— А-а-а-ай!
Он начал бежать, по-моему, еще в небе. Потому что когда ноги его коснулись земли, он уже изо всех сил мчался к пруду. Я рванул за ним. Это было наше единственное спасение. Мы с разгона влетели в пруд, поднимая целые гейзеры воды и грязи. Остановились мы на где-то середине. То, куда мы влетели, честно говоря, прудом можно было назвать лишь условно. Когда-то, действительно, здесь был немалый пруд. Но он давно пересох, загрязнился, зацвел и превратился в обычную лужу. В самом глубоком месте нам было по шею. Именно в этом месте мы сейчас и стояли, тяжело дыша.
Контрибуция бегала вокруг лужи и мычала на наш адрес какие-то свои коровьи проклятия. В лужу лезть она не хотела. Она была брезгливая, опрятная корова. Мы это знали.
Мы стояли и молчали.
Дно лужи было вязкое, илистое. Честно говоря, мы по пупок стояли в противной скользкой грязи. Только от пупа до шеи была вода. И то водой она была, пожалуй, лишь процентов на тридцать — такая грязная, мутная и вонючая.
Мы стояли и молчали. Нам было плохо. Цюця, Гава и Рева плавали перед моим носом. Тореадорская шляпа — перед Явиным носом. Но нам было не до них.
Хорошо, что Контрибуция подбросила тореадора Яву не рогами, а просто мордой. Это было очень благородно с её стороны. Такой разъяренной коровы я еще никогда не видел.
— Я же тебе говорил, что она психическая, — сказал Ява даже с какой-то гордостью.
— Угу-у, — протянул я. — Что же нам теперь делать?
— Надо ждать.
— Чего — ждать?
— Пока она отойдет.
— Ты что — сдурел? Она может до ночи здесь гулять. А я уже замерз.
— Ты хочешь выйти? Так выходи. И я увижу, как ты будешь лететь в стратосферу.
— Ява, а не говори ерунды. Это же тебе не бык Петька. Это твоя родная корова. Она тебя любит. Ты же сам говорил.
— Она меня когда-то любила. Теперь она меня уже не любит.
Еще во время наших тореадорских упражнений небо затянуло облаками. А теперь начал идти мелкий дождь.
Контрибуция стояла неподвижно, как памятник. Но это не потому, что она о нас забыла и успокоилась. Просто все коровы во время дождя застывают.
Дождь тёк по нашим лицам, капало с носа, мы начали стучать зубами. Честное слово, в таком отчаянии я не был даже тогда, когда мы с Явой заблудились в кукурузе.
Вдруг я увидел, что к пруду кто-то приближается. Кто-то шел с поля в деревню мимо него. Я повеселел — сейчас позовем, чтобы отогнал корову.
Пока он был далеко, сквозь дождь не видно было лица. Но вот он приблизился, я посмотрел — и вдруг у меня, и так почти холодного, похолодело внутри. Это был Сало. Он нес огромный ворох травы, — видимо, для своих кроликов.
— Ява, — прошипел я, — это Сало. Давай нырнем, чтобы не узнал.
Но было поздно. Сало уже увидел нас и удивленно-радостно закричал:
— О, босяки, что вы там делаете?! Мы растерянно молчали.
— Да вы что — умерли, не слышите? — крикнул Сало.
Надо было что-то отвечать.
— Ку-ку-купаемся, — петушиным голосом сказал Ява, стуча зубами.
— В рубашках? Под дождем? И в такой грязи? — уставился Сало. Я повернулся к Яве и прошептал:
— Давай вылезать. При нем она не тронет.
— Давай, — едва шевельнул посиневшими губами Ява.
Я дернул одну ногу, вторую и растерянно прошептал:
— Ява, скандал! У меня ноги не вынимаются.
— В м-меня т-тоже, — простонал Ява. Увидев, как мы дёргаемся, Сало закричал:
— Ребята, да что там у вас? Боже мой, да вы, наверное, увязли.
Мы дергались и молчали.
— Ребята, подождите, ребята! — снова закричал Сало. — Я, кажется, придумал. У меня тут веревка есть. Одну минуточку!
Он быстро распотрошил свою охапку, вытряхнул траву, потом раскрутил веревку и ловко, как матрос, бросил нам конец:
— Держите!
Мы поймали, все еще не понимая, что он собирается делать. Неужели надеется вытянуть нас. Он слабак, самый слабый в школе! Но он и не думал нас тащить. Он подошел к Контрибуции, которая все еще стояла неподвижно на одном месте, подогнал ее к пруду и стал обматывать ее рога веревкой.
Мы озадаченно переглянулись.
Затем он крикнул, чтобы мы крепче держались, и начал потихоньку подгонять корову.
И рыжая Контрибуция, над которой мы так бесстыдно издевались, потащила нас из грязи на свет белый.
Я не буду рассказывать, какие хорошие мы вылезли, как дотащились домой и что говорили родителям. Не хочу. Это мне не интересно.
Скажу лучше вот что. Недавно мы с Явой прочитали в газете, что парень из нашего села Григорий Остапенко (так официально, по документам, называется Сало) выкормил двадцать кроликов и за это награжден грамотой. Мало того, то же самое мы услышали по радио. К телевизору теперь я боюсь подходить — неужели и по телевизору будет?
Мы грустно сидим с Явой под забором и думаем. Мы думаем — что такое слава? Некоторые ломают себе голову, выдумывают разные выходки, можно сказать, рискуют жизнью, чтобы прославиться, стать известным, — и только стыда набираются. А другие спокойно себе ковыряются в хлеву, возятся с кроликами, никому в глаза не лезут — и о них пишут в газетах, говорят по радио и награждают грамотами... Ну, что вы скажете?