Сборник | Редьярд Киплинг | Аудиосказки с картинками

В сборник аудиосказок Редьярда Киплига вошли 4 известные истории о животных: 00:00 — Отчего у верблюда горб 09:06 — Слонёнок 30:45 — Откуда взялись броненосцы 54:30 — Почему у носорога шкура в складку

Отчего у верблюда горб

Эта история о том, откуда у Верблюда взялся большой горб.

В начале веков, в те времена, когда земля была совсем новой, а животные только начинали помогать человеку жить и работать, жил-был верблюд. И жил он посреди Унылой Пустыни, да и сам был уныл, потому что не хотел работать.

Ел он в пустыне шипы, и колючки, и тамариск, а в остальное время был ленив до невозможности. И даже когда кто-нибудь пытался поговорить с ним, он фыркал:

— Гыррб!

Просто "Гыррб..." и ничего больше.

Однажды в понедельник утром к Верблюду пришла Лошадь. Лошадь была с седлом на спине и со сбруей на шее, ведь она возила на себе человека. Подойдя к верблюду, Лошадь сказала:

— Верблюд, а Верблюд! Выходи из пустыни, чтобы возить Человека и помогать ему, как остальные животные!

— Гыррб... — ответил Верблюд.

И тогда Лошадь вернулась к Человеку и рассказала об этом.

Через час к Верблюду пришла Собака с палкой в зубах. Она положила палку на песок и сказала:

— Верблюд, а Верблюд! Выходи из пустыни, чтобы служить и помогать Человеку, как остальные!

— Гыррб... — ответил Верблюд.

И тогда Собака вернулась к Человеку и рассказала ему об этом.

А ещё через час к Верблюду пришёл Вол с ярмом на шее. Он взглянул на Верблюда и сказал:

— Верблюд, а Верблюд! Выходи из пустыни, чтобы пахать землю и помогать Человеку, как остальные!

— Гыррб... — ответил Верблюд.

А Вол вернулся к человеку и рассказал ему об этом.

В конце дня Человек собрал Лошадь, Собаку и Вола вместе и сказал им:

— О три моих помощника! Мне жаль вас, мне очень жаль вас, но этот Гыррб, существо из пустыни, видимо, совсем не может работать, иначе он, конечно же, был бы сейчас здесь. Я решил, что надо оставить его в покое, а вы должны работать в два раза больше, и за себя, и за него, чтобы успеть сделать всю работу.

Все трое очень рассердились на такую несправедливость и собрались где-то на краю пустыни, чтобы посоветоваться. Неожиданно к ним подошел Верблюд. Жуя колючку, он долго смеялся над Лошадью, Собакой и Волом. Потом он сказал "Гыррб..." и снова ушёл в пустыню. И тут перед тремя животными появился Джин Всех Пустынь. Он был окружен большим облаком пыли, потому что все Джины — волшебники, и они путешествуют именно так. Джинн увидел Лошадь, Собаку и Вола, и ему захотелось поболтать с ними.

— Джинн Всех Пустынь, — сказала Лошадь? — сказала Лошадь, — скажи нам, справедливо ли, если кто-то бездельничает и ленится каждый день?

— Конечно, несправедливо! — ответил Джинн.

— Хорошо, — сказала Лошадь, — но посреди твоей Унылой Пустыни живёт существо с длинной шеей и длинными ногами, которое ничего не сделало с самого утра понедельника. И не хочет ничего делать, совсем ничего!

— Фью! — присвистнул Джинн. — Да это же мой Верблюд, клянусь всем золотом Аравии! И что же он говорит?

— Говорит он лишь "Гыррб!", — ответила Собака. — А работать не хочет, совсем не хочет!

— Может он ещё что-то говорит? — спросил Джинн.

— Только "Гыррб", — ответил Вол. — Но ни возить, ни служить, ни пахать он не хочет!

— Ладно, — сказал Джинн. — Я ему покажы "Гыррб!". А вы меня ждите здесь.

И Джинн, окутанный своим пыльным облаком, исчез в пустоте. Вскоре он увидел Верблюда, который бездельничал и разглядывал своё отражение в луже.

— Мой длинноногий и длинношеий друг, — сказал Джинн, — слышал я, что ты совсем не хочешь работать. Правда ли это?

— Гыррб! — ответил Верблюд.

Джинн сел на песок, почесал затылок и стал обдумывать Великое Заклинание, в то время как Верблюд смотрел в лужу.

— Из-за твоей лени трое работали и за себя, и за тебя в понедельник прямо с утра! — произнёс Джинн и продолжил обдумывать Заклинание, почесывая затылок.

— Гыррб! — ответил Верблюд.

— Прекращай фыркать! — возмутился Джинн. — Ты слишком много фыркаешь!

Но вот что я тебе скажу, надутый пузырь, я хочу, чтобы ты стал трудиться!

Верблюд и на это ответил своим "Гыррб!", но тут он почувствовал, что на его прекрасной прямой спине что-то стало вздуваться, вздуваться и раздуваться, и наконец на ней появился огромный горб.

— Видишь! — воскликнул Джинн. — Это твой собственный "Гыррб" превратился в твой собственный горб! А всё потому что ты не хочешь трудиться! Сегодня уже четверг, а ты ничего не сделал с понедельника, когда все трудились! Так что иди и трудись!

— Как же я могу работать с горбом на спине? — захныкал Верблюд.

— Этот горб — специально для тебя! — сказал Джинн. — И вырос он потому что ты не работал ни в понедельник, ни во вторник, ни в среду. Зато теперь ты сможешь работать целых три дня без еды и воды — горб тебя прокормит. Так что никогда не говори, что я ничего не сделал для тебя! А теперь выходи из пустыни и присоединяйся к Лошади, Собаке и Волу. Да смотри, веди себя как следует! Гыррб на тебя!

И Верблюд, в последний раз пробурчав себе под нос своё излюбленное "Гыррб!", вышел из пустыни и присоединился к трём друзьям. И хотя с того времени он стал трудиться с ними наравне, но до сих пор не наверстал тех трёх дней, которые он пропустил в начале веков, и до сих пор носит горб, который получил из-за своей лени.

Природу, Моя Радость, не обманешь:

За лень она горбом вознаграждает!

Верблюдом ты от этого не станешь,

Но горб ведь никого не украшает.

Слонёнок

В древние времена, о Радость Моя, у Слона не было хобота. У него был лишь оттопыренный нос размером с большой ботинок, которым Слон мог вертеть из стороны в сторону, но взять не могу им ничего. И был там один Слон, вернее Слонёнок, который был таким любопытным, что всем и каждому он задавал кучу вопросов. Жил он в Африке, и вся Африка устала от его ненасытного любопытства. Он спрашивал свою высокую тётю Страусиху, почему у неё перья на хвосте растут именно так, а не иначе, а в ответ она шлёпала его своей жесткой когтистой лапой. Он спрашивал своего длинного дядю Жирафа, почему его шкура вся в пятнах, а в ответ дядя Жираф шлёпал его своим твёрдым-претвёрдым копытом. Он спрашивал свою толстую тётю Бегемотиху, почему у неё красные глаза, а в ответ она шлёпала его своим широким мокрым копытом. Он спрашивал своего мохнатого дядю Бабуина, почему у арбузов именно такой вкус, а в ответ дядя Бабуин шлёпал его своей мохнатой лапой. Но Слонёнка всё равно так и распирало от любопытства. Он задавал вопросы обо всём, что только видел, и слышал, и пробовал, и нюхал, а в ответ получал одни шлепки. Но любопытство его было непоколебимым.

И вот однажды, в одно чудесное утро, этот любопытный Слонёнок задал новый чудесный вопрос, который он ещё никогда не задавал:

— А что ест на обед Крокодил?

Все вокруг ужасно рассердились, стали громко шептать ему:

— Тише! Тише!

И потом ещё долго-долго шлёпали его. А когда шлепки закончились, Слонёнок пошел к птице Колоколо, которая сидела в терновнике, и сказал ей:

— Мой отец отшлёпал меня, и моя мама отшлёпала меня, и все мои дяди и тёти тоже отшлёпали меня за моё неугомонное любопытство. Но я всё равно хочу знать, что ест на обед Крокодил.

И тогда птица Колоколо прокричала ему:

— Ступай к великой серо-зеленой реке Лимпопо, поросшей огромными древними деревьями. Там ты сможешь всё узнать!

На следующее утро этот очень любопытный Слонёнок, взяв сто фунтов сахарного тросника и семнадцать арбузов, сказал своей дорогой семье:

— До свиданья! Я иду к великой серо-зеленой реке Лимпопо, чтобы узнать, что же ест на обед Крокодил.

Родственники снова отшлёпали Слонёнка, желая ему удачи, хотя он очень вежливо попросил их не делать этого.

И наконец слегка отшлёпанный Слонёнок пустился в путь. По дороге он ел арбузы, а корки оставались на земле, потому что ему нечем было их поднимать.

Шёл и шёл Слонёнок и наконец вышел к великой серо-зеленой реке Лимпопо, поросшей огромными древними деревьями. Всё было так, как сказала птица Колоколо.

А надобно тебе сказать, что о Радость Моя, что до той самой недели, и дня, и часа, и минуты этот очень любопытный Слонёнок никогда не видел Крокодила и даже не знал, на что он похож. Поэтому его любопытство было просто огромным.

Первым, кого он встретил, был Пятнистый Питон, обвившийся вокруг скалы.

— Простите, — вежливо обратился к Питону Слонёнок, — вы случайно не видели Крокодила в этих краях?

— Не видел ли я Крокодила?! — прошипел Питон, и в его голове послышалось пренебрежение. — Интересно, о чём ты спросишь меня ещё?

— Простите, — снова сказал Слонёнок, — но не могли бы вы любезно сказать мне, что он ест на обед?

В ту же секунду Питон развернулся и стал шлёпать Слонёнка своим толстым чешуйчатым хвостом.

"Странно-странно, — подумал Слонёнок. — Мой отец, и моя мама, и все мои дяди и тёти шлёпали меня за моё любопытство. Наверное, и сейчас мне досталось из-за него же". Слонёнок очень вежливо попрощался с Питоном, помог ему опять обвиться вокруг скалы и двинулся дальше, слегка отшлёпанный, но ничуть не удивлённый. По дороге он ел арбузы, вышвыривая корки, и ему нечем было их подбирать. Неожиданно у самого берега Слонёнок наткнулся на что-то, что он принял за бревно. На самом деле это был Крокодил. И, о Радость моя, Крокодил подмигнул Слонёнку одним глазом — вот так!

— Простите, — вежливо сказал Слонёнок, — вы случайно не видели Крокодила в этих краях?

Тогда Крокодил подмигнул другим глазом и поднял из ила половину своего хвоста. Слонёнок сделал шаг назад, потому что не хотел, чтобы его снова отшлёпали.

— Подойди поближе, малыш, — ответил Крокодил. — Почему ты спрашиваешь меня об этом?

— Простите, — вежливо сказал Слонёнок, — но мой отец шлёпал меня, моя мама шлёпала меня, и все мои дяди и тёти тоже шлёпали меня, не говоря уже о Пятнистом Питоне, который отшлёпал меня своим хвостом больнее, чем любой из них. Может быть вам это совершенно всё равно, но я не хочу, чтобы меня отшлёпали, и не подойду.

— Подойди поближе, малыш, — сказал Крокодил, — потому что я и есть Крокодил!

И он заплакал крокодиловыми слезами, чтобы доказать, что это сущая правда. У Слонёнка от радости даже перехватило дыхание. Он встал на коленки и произнёс:

— Вы тот, кого я искал все эти долгие дни. Не могли бы вы мне сказать, что вы едите на обед?

— Подойди поближе, малыш, — сказал Крокодил. — Я шепну тебе на ушко.

Слонёнок подошел к Крокодилу поближе, и, когда его голова оказалась рядом с зубастой крокодильей пастью, Крокодил тут же схватил его за маленький носик, который до этой самой недели, дня, часа и минуты был не больше, чем ботинок, хотя и гораздо полезнее.

— Я думаю, — прорычал Крокодил, не разжимая зубов, — я думаю, что шегодня швой обед я начну шо Шлонёнка!

— Пустите! — рассердился Слонёнок. — Вы делаете бде больдо!

Тогда Пятнистый Питон прошипел со своей скалы:

— Мой юный друг, если ты немедленно и прямо сейчас не начнёшь вытягивать свой нос из пасти этого кожаного бревна (он имел в виду Крокодила), то знакомство с ним закончится для тебя очень плохо.

Тогда Слонёнок присел на корточки и стал тянуть, и тянуть, и тянуть свой нос. И потихоньку нос его стал растягиваться и растягиваться. А Крокодил крутился и барахтался, поднимая в воде белую пену. И он тоже тянул и тянул, и тянул нос Слонёнка.

А нос Слонёнка растягивался всё больше и больше. Слонёнок упирался всеми своими четырьмя ножками и тянул, и тянул, и тянул. И Крокодил всё тянул, и тянул, и тянул, работая своим хвостом, как веслом. И нос у Слонёнка всё вытягивался, и вытягивался, и как же ему было больно — ужасно больно!

Вдруг Слонёнок почувствовал, что его ноги скользят, и тогда он произнёс через нос, который был уже длиной почти пять футов:

— Ду это уде длишком!

И тут Пятнистый Питон слез со скалы и обвился двойной петлёй вокруг задних ног Слонёнка.

— Безрассудный и неопытный путешественник, — прошипел Питон. — Теперь мы должны тянуть изо всех сил, потому что если мы не сделаем этого, то эта ящерица в броне (он имел в виду Крокодила, о Радость Моя) испортит тебе всю твою дальнейшую судьбу, я так мыслю.

Именно так выражают свои мысли все Пятнистые Питоны.

И Пятнистый Питон стал тянуть Слонёнка за задние ноги, и Слонёнок тянул свой нос из пасти Крокодила, и Крокодил тянул Слонёнка за нос.

Всё-таки Слонёнок с Питоном оказались сильнее Крокодила, и в конце концов Крокодил отпустил нос Слонёнка с таким чпоком, что его было слышно по всей реке Лимпопо.

От неожиданности Слонёнок упал на спину, но он был достаточно вежлив, чтобы сказать Пятнистому Питону "Спасибо". Затем он стал лечить свой большой, вытянувшийся нос. Он обернул его прохладными листьями банана и окунул остывать в серо-зелёные воды Лимпопо.

— Что ты делаешь? — спросил Пятнистый Питон.

— Простите, — сказал Слонёнок, но вы видите, как растянулся мой нос. Я жду, когда он станет таким, как прежде.

— Тогда тебе придётся долго ждать, — ухмыльнулся Пятнистый Питон. — Удивительно, как некоторые не понимают своей выгоды!

Три дня просидел Слонёнок на берегу, ожидая, что его нос начнёт укорачиваться. Но нос ничуть не уменьшился, а лишь перестал болеть.

Вот так, о Радость Моя, Крокодил вытянул Слонёнку настоящий хобот, такой же, как сейчас есть у всех Слонов.

Вечером третьего дня на Слонёнка села муха и ужалила его за плечо. Сам ещё не понимая, что он делает, Слонёнок поднял свой хобот и прихлопнул муху.

— Вот и первая выгода! — улыбнулся Пятнистый Питон. — Ты не смог бы сделать этого своим старым носом. А теперь попробуй поесть немного.

Сам ещё не понимая, что он делает, Слонёнок сорвал своим хоботом большой пучок травы, выбил из него землю о свои передние ноги и отправил в рот.

— Вот и вторая выгода! — снова улыбнулся Пятнистый Питон. — Ты не смог бы сделать это своим старым носом. Но не кажется ли тебе, что сегодня слишком сильно палит Солнце?

— Да, — согласился Слонёнок, — припекает!

И сам ещё не понимая, что он делает, Слонёнок набрал в свой хобот тины и грязи из прибрежных вод Лимпопо и вылил это на свою голову, сделав себе грязевую панамку от Солнца.

— Вот и третья выгода! — Пятнистый Питон опять хитро улыбнулся. — Ты не смог бы сделать этого своим старым носом. Ну а что ты думаешь о шлепках?

— Простите, — сказал Слонёнок, — но я не хотел бы, чтобы меня отшлёпали.

— А как на счет того, чтобы самому кого-нибудь отшлёпать? — спросил Пятнистый Питон.

— Пожалуй, это было бы неплохо, — радостно ответил Слонёнок.

— Вот тогда ты узнаешь, как полезен твой новый нос для того, чтобы кое-кого отшлёпать как следует.

— Огромное спасибо! — воскликнул Слонёнок. — Я не забуду об этом. А теперь я отправляюсь домой, чтоб испробовать свой новый нос на моей дорогой семье.

И Слонёнок пошел домой, поигрывая своим хоботом. Когда он хотел поесть фруктов, он срывал плоды прямо с дерева, а не ждал, как прежде, пока они упадут. Когда ему хотелось травы, он рвал её прямо из земли, а не становился на колени, как делал раньше. Когда его донимали мухи, он срывал хоботом ветку и обмахивался ею, отгоняя мух. Когда припекало Солнце, он делал себе грязевую прохладную панамку. А когда ему становилось одиноко и скучно, он начинал трубить через свой хобот. И трубил громче, чем несколько духовых оркестров. А ещё Слонёнок хотел встретить какого-нибудь толстокожего бегемота и отшлёпать его хорошенько, чтобы убедиться, что Пятнистый Питон был прав, говоря о пользе хобота. И на обратном пути Слонёнок подбирал хоботом корки от арбузов, которые он бросал во время своего путешествия к Лимпопо, ибо он был очень аккуратным. И вот однажды поздним вечером Слонёнок наконец вернулся к своим родственникам. Он свернул свой хобот в кольцо и сказал всем:

— Здравствуйте!

Родственники очень обрадовались и закричали:

— Иди-ка, иди-ка к нам! Мы как следует отшлёпаем тебя за твоё неуместное любопытство!

— Ух, — рассмеялся Слонёнок. — Мне кажется, вы совсем не умеете шлёпать! А вот я умею! И сейчас это всем покажу!

Слонёнок развернул свой хобот и так отшлёпал двух своих родных братьев, что они кубарем полетели по земле.

— Ты с ума сошел! — захныкали братья. — Но где ты научился этому? И что стало с твоим носом?

— Я получил свой новый нос от Крокодила на берегу великой серо-зеленой реки Лимпопо! — ответил Слонёнок. — Я спросил его, что он ест на обед, и Крокодил дал мне этот нос!

— Выглядит это не очень-то красиво, — пробурчал мохнатый дядя Бабуин.

— Может и так, — ответил Слонёнок. — Но зато очень полезно!

Он схватил хоботом своего мохнатого дядю Бабуина за его мохнатую лапу и зашвырнул в гнездо шершней.

А потом Слонёнок стал шлёпать других своих родственников: он вырвал перья из хвоста высокой тёти Страусихи, он схватил за заднюю ногу своего длинного дядю Жирафа и потащил его через колючий терновый куст, он вдувал своей широкой тёте Бегемотихе пузыри в ухо, когда она спала в озере после обеда. Не обижал он только птицу Колоколо и никому не позволял этого делать. И тогда все его дорогие родственники один за другим отправились к берегу великой серо-зеленой реки Лимпопо искать Крокодила, чтобы он им дал новые носы. А когда они вернулись, никто никого больше не шлёпал. И с тех пор, о Радость Моя, у всех Слонов, которых ты увидишь, и у всех Слонов, которых ты не увидишь, есть точно такой же хобот, как у Слонёнка с ненасытным любопытством.

Шесть верных помощников есть у меня,

Они мне помогут всегда:

Что, Где, Почему — это их имена,

А также — Кто, Как и Когда.

Я шлю их на сушу, на море порой,

На юг и на север их шлю.

А после работы даю им покой -

Ведь я их так сильно люблю.

Но есть у меня один маленький друг,

Такой егоза-сумасброд!

Он верных помощников держит за слуг

И отдыха им не даёт.

И слуг у него, словно в джунглях — макак,

Он шлёт их и в холод, и в тьму.

Три тысячи Где, тридцать три — Что да Как

И плюс миллион Почему.

Откуда взялись броненосцы

О Радость Моя, послушай ещё одну историю Великих Времен. Жил тогда на берегах мутной реки Амазонки Злючка-Колючка Ёж, который питался улитками и червями. И была у него подружка Медлячка-Твердячка Черепаха, которая питалась зелененым салатом и лопухами и тоже жила на берегах мутной Амазонки-реки. И было у них всё замечательно, Радость Моя. В те же самые Далёкие Великие Времена на берегах мутной реки Амазонки жил Малыш Пятнистый Ягуар, который ел всё, что только мог поймать. Когда он не мог поймать оленя или обезьяну, он ел лягушек и жуков.

И вот однажды, когда он не сумел поймать ни лягушек, ни жуков, он пошел к своей мудрой матери Ягуарихе, и она стала учить его, как надо есть ежей и черепах.

— Сын мой, — сказала она, помахивая хвостом. — Когда ты найдёшь Ежа, ты должен бросить его в воду, чтобы он развернулся. А когда ты найдешь Черепаху, ты должен выцарапать её лапой из панциря.

Так вот она его учила, Радость Моя. В один прекрасный вечер Пятнистый Ягуар нашёл под стволом поваленного дерева Злючку-Колючку Ежа и Медлячку-Твердячку Черепаху. Конечно, убежать от Ягуара друзья не смогли бы, поэтому Злючка-Колючка свернулся клубком, ведь он был Ежом, а Медлячка-Твердячка втянула голову и ноги в панцирь, ведь она была Черепахой. Так они защищались, Радость Моя.

— Теперь нужно вспомнить, чему учила меня матушка! — воскликнул Пятнистый Ягуар. — Она говорила... Она говорила, что если я встречу Ежа, его надо бросить в воду, чтобы он развернулся. А если я встречу Черепаху, то должен выцарапать её из панциря! Так, а теперь говорите, кто из вас кто! Кто Ёж, а кто Черепаха?

— А ты уверен, что твоя матушка говорила тебе именно так? — спросил Злючка-Колючка Ёж. — Может, она говорила, что Ежа надо выцарапать из панциря, а черепаху бросить в воду?

— А может, — спросила Медлячка-Твердячка, — твоя матушка говорила тебе, что Черепаху надо развернуть, а Ежа выцарапать из воды?

— Хм... — озадаченно сказал Малыш Ягуар. — Что-то мне не всё понятно... Ну-ка повторите ещё раз, только помедленнее.

— Слушай и запоминай, — сказал Ёж, — потому что это очень важно. Когда ты выцарапаешь воду, то сможешь развернуть ежа...

— Потому что, если ты вместо воды выцарапаешь тело, то уронишь Черепаху. Разве это не ясно?

— Вы совсем запутали меня! — обиделся Малыш. — И мне не нужны ваши советы! Просто скажите, кто из вас Ёж, а кто — Черепаха!

— Этого я тебе не скажу, — ответил Злючка-Колючка. — Но если тебе так хочется, можешь выцарапать меня из панциря.

— А-га! — обрадовался Малыш Ягуар. — Теперь я знаю, что Черепаха — это ты! А вы думали, я не догадаюсь?

Малыш Пятнистый Ягуар попытался схватить Ежа, но тот свернулся клубочком, и, конечно же, в лапу Ягуара тут же вонзились острые иглы. Малыш взвыл от боли и зашвырнул Злючку-Колючку далеко в кусты, где было так темно, что Ежа было уже не найти. Пытаясь унять боль, Ягуар сунул лапу себе в пасть, но от этого стало только хуже! Когда же Малыш смог, наконец, говорить, он сказал Медлячке-Твердячке:

— Зато теперь я точно знаю, что ты не Черепаха. Хотя, конечно, — продолжил он, почесывая голову, — откуда мне знать, что та, первая, на самом деле Черепаха.

— Но я — Черепаха! — воскликнула Медлячка-Твердячка. — Твоя мама правильно тебя учила, что ты должен выцарапать меня из панциря. Так что давай, начинай!

— Минуту назад ты говорила мне совсем другое, — задумался Малыш Пятнистый Ягуар, вытаскивая колючку из лапы. — Ты говорила, что мама учила меня иначе.

— Ну, предположим, что ты говорил, что я говорила, что она говорила по-другому, но в наших словах нет никакой разницы. Потому что, если она говорила то, что ты говорил, что я говорила, значит, она говорила то, что она говорила. С другой стороны, если ты говоришь, что она говорила, что ты должен бросить меня в воду, а не выцарапать из панциря, я не могу с этим ничего поделать.

— Но ведь ты же сама говорила, что я должен выцарапать тебя из панциря, — удивился Ягуар.

— Если ты хорошенько подумаешь, то поймешь, что ничего подобного я не говорила. Я говорила, что твоя мать говорила, что ты должен выцарапать меня из панциря, — ответила Медлячка-Твердячка.

— И что будет, если я это сделаю? — спросил Ягуар, осторожно протягивая лапу к Черепахе.

— Вот этого я не знаю, — ответила Черепаха, — ведь меня никогда никто не выцарапывал. Но, честное слово, если ты хочешь посмотреть, как я уплыву от тебя, брось меня в воду!

— Что-то я тебе не верю, — сказал Ягуар. — Ты так запутала всё, что говорила моя мама, что я уже не могу понять, на голове я стою или на своём пятнистом хвосте. И чем больше ты говоришь, тем больше я путаюсь. Но мама говорила мне, что одного и вас надо бросить в воду. А ты так настаиваешь, чтоб я тебя бросил в оду, что мне кажется, ты совсем этого не хочешь. А поэтому прыгай в Амазонку, да поживее!

— Я прыгну, но предупреждаю тебя: твоя матушка будет очень недовольна.

— Если ты скажешь ещё хоть одно слово... — зарычал Малыш, но не успел договорить, как Черепаха нырнула в мутную воду Амазонки и долго плыла под водой, пока наконец не вышла на берег, где её ожидал Ёж.

— Это был замечательный побег! — сказал Злючка-Колючка. — А этот Малыш Пятнистый Ягуар мне совсем не нравится. Что ты ему сказала?

— Я сказала ему правду, но он не поверил, что я — это я, и приказал мне прыгнуть в реку, чтоб посмотреть, я это или не я. Наверное, он очень удивился, когда убедился, что я действительно Черепаха. А теперь он жалуется своей матушке. Ты только послушай!

На берегах мутной Амазонки, среди кустов и деревьев, Малыш Пятнистый Ягуар плакался маме.

— Сын мой, сын мой! — повторяла мать Ягуариха, помахивая хвостом. — Ты сделал совсем не то, что надо было сделать!

— Я пытался выцарапать того, кто сказал, что его надо выцарапать лапой. И теперь в моей лапе полно иголок! — скулил Пятнистый Ягуар.

— Сын мой, сын мой! — снова повторяла мать. — По иголкам в твоей лапе я вижу, что это был Ёж. Ты должен был бросить его в воду.

— Я бросил в воду другого, — продолжил скулить Пятнистый Ягуар. — Он сказал, что он Черепаха, но я не поверил ему, и он нырнул в Амазонку и уплыл, и теперь мне нечего есть! Мне кажется, что здесь звери слишком умны для меня!

— Сын мой! Послушай меня и запомни всё, что я скажу. Ёж сворачивается клубком, и его иглы торчат во все стороны. По иглам ты узнаешь Ежа.

— Не нравится мне эта старая леди, — грустно проговорил Злючка-Колючка, сидя под большим листом. — Интересно, что ещё ей известно?

— А Черепаха не может свернуться клубком, — продолжала мама Ягуариха, всё так же помахивая хвостом. — Она втягивает голову и лапы в свой панцирь. Так ты узнаешь Черепаху.

— Ой, а как мне не нравится эта старая леди, — проговорила Медляка-Твердячка. — Даже такой олух, как Малыш Пятнистый Ягуар, сможет запомнить её наставления. Жаль, что ты не умеешь плавать, Злючка-Колючка!

— Да, ладно, — сказал Ёж. — Ты только представь, насколько было бы лучше, если бы ты умела сворачиваться клубком. Вот это жаль! Но послушаем...

А Малыш Пятнистый Ягуар сидел на берегу мутной Амазонки, вытаскивая колючки из своей лапы, и разговаривал сам с собою:

Медлячка-Твердяка, мне б не забыть,

Свернуться не может, но может уплыть.

А Злючка-Колючка, мне б не забыть,

Может свернуться, не может уплыть.

— Он может помнить это долго, — сказал Злючка-Колючка. — Ну-ка, поддержи мою голову, Медлячка-Твердячка, я попытаюсь поучиться плавать. Это мне может пригодиться.

— Великолепно! — воскликнула Медлячка-Твердячка и стала поддерживать голову Ежа, пока он бултыхался в мутных водах Амазонки.

— Из тебя получится неплохой пловец! — обрадовалась Черепаха. — А теперь расшнуруй мой панцирь, а я попробую свернуться клубком. Это очень даже может пригодиться.

Ёж расшнуровал Черепахе панцирь, и, немного потренировавшись, она научилась сворачиваться в клубочек.

— Великолепно! — воскликнул Ёж. — Теперь передохни немного, я хочу ещё немного поплавать, а ты поддержи меня, пожалуйста.

И Злючка-Колючка снова стал тренироваться плавать, а Медлячка-Твердячка плыла с ним рядом и поддерживала ему голову.

— Великолепно! — воскликнула Медлячка-Твердячка, когда они выплыли на берег. — Ещё несколько тренировок — и ты станешь настоящим китом...

А теперь и я потренируюсь сворачиваться в такой же идеальный клубок, как и ты. Вот Ягуар-то будет удивлён!

— Великолепно! — воскликнул Злючка-Колючка, весь мокрый после купания. — Я должен тебе сказать, что ты выглядишь, как один из членов моего семейства! У тебя здорово получается! Только не хрюкай так громко, когда сворачиваешься, а то Пятнистый Ягуар может услышать нас. А когда ты закончишь, я хочу, чтобы ты меня поучила нырять. Вот Ягуар-то будет удивлён! И вскоре Ёж уже учился нырять под руководством Черепахи.

— Великолепно! — воскликнула Медлячка-Твердячка. — Постарайся подольше задерживать дыхание, и ты сможешь жить на дне Амазонки. А теперь я попробую заложить мои задние ноги за уши, ведь ты говоришь, что это очень удобно. Вот Ягуар-то будет удивлён!

— Великолепно! — воскликнул Злючка-Колючка. — Только вот твои пластины, из которых состоит панцирь, уже не лежат бок о бок, а находят своими краями одна на другую.

— О, это всё от тренировок! — сказала Медлячка-Твердячка. — Но, я смотрю, и твои иглы так слиплись, что ты похож не на каштан в колючей оболочке, как раньше, а, скорее, на шишку.

— Да? — удивился Злючка-Ключка. — Это, наверное, от воды. Вот Ягуар-то будет удивлен!

И до самого утра друзья тренировались, помогая друг другу. А когда взошло солнце, они отдохнули и просохли. И тут заметили, что оба сильно изменились.

— Посмотри, Злючка-Колючка, — сказала Медлячка-Твердячка. — Я теперь не такая, какой была вчера. Ох и подурачу я Пятнистого Ягуара!

— Я тоже об этом подумал, — сказал Злючка-Колючка. — И мне кажется, что моя теперешняя чешуя гораздо лучше, чем иголки. Я уже не говорю о том, что я умею плавать. Вот Ягуар-то будет удивлен! А давай пойдем и отыщем его!

Вскоре они нашли Малыша Пятнистого Ягуара, который всё ещё облизывал свою пятнистую пострадавшую лапу. Увидев их, Ягуар был так удивлен, что сделал три шага назад, пока не наступил на собственный пятнистый хвост.

— Доброе утро! — сказал Злючка-Колючка. — Как поживает твоя почтенная матушка?

— Спасибо, с неё всё хорошо, — вежливо ответил Малыш Пятнистый Ягуар. — Но, прости, что-то я тебя не помню.

— Какой ты забывчивый! — ухмыльнулся Ёж. — А ведь ещё вчера ты пытался выцарапать меня из панциря!

— Но вчера у тебя не было никакого панциря, — изумился Ягуар. — Вчера ты был весь в иглах. Ты только посмотри на мою лапу!

— А мне ты приказал прыгнуть в Амазонку, чтобы я там утопилась, — сказала Медлячка-Твердячка. — Что же сегодня ты так забывчив и невежлив?

— Может, ты забыл и то, чему учила тебя твоя матушка? — спросил Злючка-Колючка. — Разве не помнишь?!

Медлячка-Твердяка, мне б не забыть,

Свернуться не может, но может уплыть.

А Злючка-Колючка, мне б не забыть,

Может свернуться, не может уплыть.

И они оба свернулись клубочками и стали кататься вокруг Ягуара до тех пор, пока у него глаза не стали такими огромными, как колёса у телеги.

И тогда он пошёл к своей маме.

— Мама, — сказал Ягуар, — в джунглях появилось два новых зверя. Про одного из них ты говорила, что он не умеет сворачиваться, но он сворачивается. Раньше один был колючий, а другой гладкий, а теперь они оба одинаковые. Оба в чешуйках, и только что они катались вокруг меня так, что в глазах рябило.

— Сын мой, сын мой! — поучительно сказала мама Ягуариха, помахивая хвостом. — Ёж всегда будет Ежом! А Черепаха всегда будет Черепахой!

— Но это не Ёж и не Черепаха. Это чуть-чуть Ёж и чуть-чуть Черепаха, и я не знаю, как оно называется, — скулил Малыш.

— Вздор! — зарычала мама Ягуариха. — У всего и у всех есть имена и названия. Я буду звать их Броненосцами. И, мне кажется, лучше оставить их в покое.

И Малыш Пятнистый Ягуар послушался своей мамы и оставил двух друзей в покое. Любопытно то, о Радость Моя, что с этого самого дня на берегах мутной реки Амазонки никогда больше не называли Злючку-Колючку Ежом, а Медлячку-Твердячку Черепахой. Их стали называть Броненосцами.

Конечно, есть места, где живут Ежи и Черепахи (в моём саду, например), но их древние-предревние родственники, живущие на берегах Амазонки, за свою крепкую чешую и за свой хитрый ум гордо носят название Броненосцев. Вот такая история, Радость Моя!

На берегах Амазонки-Реки

Странные звери живут и зверьки.

Глядя на них, ты порой не поймешь,

Кто черепаха из них, а кто ёж.

Бродят по джунглям дремучим они

С толстою шкурою, как из брони.

Эту броню просто так не пробьешь,

В ней, словно в танке, сидит бронеёж!

Ни ягуару, ни черной пантере

Не по зубам эти странные звери.

Вольно, свободно живут-поживают,

Как их, о Радость Моя, называют?

Почему у носорога шкура в складку

Давным-давно на необитаемом острове посреди Красного моря жил один Парс (раньше парсы жили возле Красного моря, а потом переехали в Индию). Он носил шляпу, от которой лучи солнца так волшебно отражались, что создавали над его головой радугу. И вот он жил на берегу Красного моря, и ничего у него не было, кроме этой самой шляпы, ножа и печки для приготовления пищи.

В один прекрасный день Парс взял муку, воду, смородину, сливы, сахар и ещё кое-что и стал готовить себе торт шириной в два фута и толщиной в три фута. Это был чудесный волшебный пирог! Парс поставил пирог на плиту и пёк до тех пор, пока пирог весь не пропекся и не подрумянился. Но лишь только он собрался полакомиться этим пирогом на пляже, как из Абсолютно Необитаемых Джунглей вышел Носорог. У Носорога был один рог на носу и два маленьких глаза, как у свиньи. В те времена кожа у Носорога была гладкая-гладкая. Она плотно сидела на нём и не имела ни единой складочки. А ещё у Носорога было много дурных привычек.

В общем, это было большое и неучтивое животное, такое же большое и неучтивое, как и сейчас. Носорог вышел и сказал:

— Э-э-э!..

Парс так испугался, что бросил свой пирог и в мгновение ока влетел на верхушку пальмы вместе со своей шляпой, от которой лучи солнца так волшебно отражались.

Носорог же перевернул печку, и пирог покатился по песку. Носорог поддел его своим рогом, тут же съел его и ушел, помахивая своим хвостом, в свои Абсолютно Необитаемые Джунгли. Тогда Парс спустился с пальмы, поправил печку и произнёс следующее заклинание, которое вы ещё не слышали.

Тот, кто забрал себе пирог,

Который Парс себе испёк,

Ещё получит своё урок.

И в этих словах гораздо больше смысла, чем вам кажется.

Спустя пять недель на острове посреди Красного моря началась ужасная жара, и поэтому все сняли с себя всю одежду, которая на них была. Парс снял свою шляпу, а Носорог снял свою кожу. В те дни кожа Носорога выглядела как непромокаемый плащ, и застёгивалась на животе на три пуговицы. Затем Носорог перекинул её через плечо и отправился на пляж, искупаться в море. Проходя мимо Парса, Носорог даже не вспомнил о том, что он сильно его обидел, когда съел пирог. Оставив кожу на песке, Носорог вразвалочку вошел в морскую воду и стал выдувать носом пузыри.

Парс увидел всё это и так улыбнулся, что его улыбка была в два раза больше лица. Потом он три раза станцевал вокруг кожи и потёр руки. Затем он вошел в свой шалаш и там наполнил свою шляпу крошками от пирога. Надо сказать, что парсы ничего не едят, кроме пирогов, и никогда не подметают в своём жилище. После этого он взял кожу Носорога, хорошенько встряхнул её и всыпал в неё сухих черствых крошек. Ну а потом Парс влез на вершину пальмы и стал ждать, когда Носорог вылезет и наденет свою кожу.

Очень скоро Носорог вышел из воды и надел свою кожу. Он застегнул её на три пуговицы и тут же стал яростно чесаться. Крошки так щекотали его, что Носорог бросился на землю и стал кататься по ней. Но стало ещё хуже. Тогда он подбежал к пальме и стал тереться об её ствол. Он тёрся и тёрся, тёрся и тёрся, пока вся кожа — на плечах, на ногах, на животе — не пошла складками. А пуговицы от трения и вовсе отскочили.

Носорог ужасно злился, но избавиться от крошек никак не мог, ведь они были внутри кожи и всё время щекотали его. И в конце концов Носорог ушел, почесываясь, в свои джунгли, страшно рассерженный и даже разъяренный.

С тех пор, с того самого дня у каждого Носорога большие складки на коже и очень дурной характер. А всё из-за крошек от пирога внутри шкуры. Что же касается Парса, то он спустился с пальмы, надел свою шляпу, от которой лучи солнца так волшебно отражаются, что создают радугу над его головой, взял под мышку свою печку и отправился в сторону Оротаво, миндальных садов Анантариво и горных лугов Сонапута.

Запах мысли | Роберт Шекли | Читать и слушать

Научно-фантастический рассказ Роберта Шекли переносит нас на кислородную планету, у обитателей которой нет ни ушей, ни глаз... Планету со своими правилами.

Запах мысли

По-настоящему неполадки у Лероя Кливи начались, когда он вел почтолет-243 по неосвоенному звездному скоплению Пророкоугольника. Лероя и прежде-то удручали обычные трудности межзвездного почтальона: старый корабль, изъязвленные трубы, невыветренные астронавигационные приборы. Но теперь, считывая показания курса, он заметил, что в корабле становится невыносимо жарко.

Он подавленно вздохнул, включил систему охлаждения и связался с Почтмейстером Базы.  Разговор велся на критической дальности радиосвязи, и голос Почтмейстера еле доносился сквозь океан статических разрядов.

— Опять неполадки, Кливи? — спросил Почтмейстер зловещим голосом человека, который сам составляет графики и свято в них верует.

— Да как вам сказать, — иронически ответил Кливи. — Если не считать труб, приборов и проводки, все прекрасно, вот разве изоляция и охлаждение подкачали.

— Действительно, позор, — сказал Почтмейстер, внезапно преисполняясь сочувствием. — Представляю, каково тебе там.

Кливи до отказа крутанул регулятор охлаждения, стер пот, заливающий глаза, и подумал, что

Почтмейстеру только кажется, будто он знает, каково сейчас его подчиненному.

— Я ли снова и снова не ходатайствую перед правительством о новых кораблях? — Почтмейстер невесело рассмеялся. — Похоже, они считают, будто доставлять почту можно на любой корзине.

В данную минуту Кливи не интересовали заботы Почтмейстера. Охлаждающая установка работала на полную мощность, и корабль продолжал перегреваться.

— Не отходите от приемника, — сказал Кливи. Он направился в хвостовую часть корабля, откуда как будто истекал жар, и обнаружил, что три резервуара заполнены не горючим, а пузырящимся раскаленным добела шлаком. Четвертый на глазах претерпевал такую же метаморфозу.

Мгновение Кливи тупо смотрел на резервуары, затем бросился к рации.

— Горючего не осталось, —   сообщил он. — По-моему, произошла каталитическая реакция.  Говорил я вам, что нужны новые резервуары. Сяду на первой же кислородной планете, какая подвернется.

Он схватил Аварийный Справочник и пролистал раздел о скоплении Пророкоугольника. В этой группе звезд отсутствовали колонии, а дальнейшие подробности предлагалось искать по карте, на которую были нанесены кислородные миры. Чем они богаты, помимо кислорода, никому не ведомо. Кливи надеялся, выяснить это, если только корабль в ближайшее время не рассыплется.

— Попробую З-М-22, — проревел он сквозь нарастающие разряды.

— Хорошенько присматривай за почтой, — протяжно прокричал в ответ Почтмейстер. — Я тотчас же высылаю корабль.

Кливи ответил, что он сделает с почтой — со всеми двадцатью фунтами почты. Однако к этому времени Почтмейстер уже прекратил прием.

Кливи удачно приземлился на З-М-22, исключительно удачно, если принять во внимание, что к раскаленным приборам невозможно было прикоснуться, размякшие от перегрева трубы скрутились узлом, а почтовая сумка на спине стесняла движения! Почтолет-243 вплыл в атмосферу, словно лебедь, но на высоте двадцати футов от поверхности отказался от борьбы и камнем рухнул вниз.

Кливи отчаянно силился не потерять остатки сознания. Борта корабля приобрели уже темно-красный оттенок, когда он выва-лился из запасного люка почтовая сумка по-прежнему была прочно пристегнута к его спине. Пошатываясь, с закрытыми глазами он пробежал сотню ярдов. Когда корабль взорвался, взрывная волна опрокинула Кливи. Он встал, сделал еще два шага и окончательно провалился в небытие.

Когда Кливи пришел в себя, он лежал на склоне маленького холмика, уткнувшись лицом в высокую траву. Он пребывал в непередаваемом состоянии шока. Ему казалось, что разум его отделился от тела и, освобожденный, витает в воздухе. Все заботы, чувства, страхи остались с телом: разум был свободен.

Он огляделся и увидел, что мимо пробегает маленький зверек величиной с белку, но с темно-зеленым мехом.

Когда зверек приблизился, Кливи заметил, что у него нет ни глаз, ни ушей.

Это его не удивило — напротив, показалось вполне уместным. На кой черт сдались белке глаза да уши? Пожалуй, лучше, что белка не видит несовершенства мира, не слышит криков боли...  Появился другой зверь, величиной и формой тела напоминающий крупного волка, но тоже зеленого цвета. Параллельная эволюция? Она не меняет общего положения вещей, заключил Кливи. У этого зверя тоже не было ни глаз, ни ушей. Но в пасти сверкали два ряда мощных клыков.

Кливи наблюдал за животными с вялым интересом. Какое дело свободному разуму до волков и белок, пусть даже безглазых? Он заметил, что в пяти футах от волка белка замерла на месте.  Волк медленно приближался. На расстоянии трех футов он, по-видимому, потерял след — вернее, запах. Он затряс головой и медленно описал возле белки круг. Потом снова двинулся по прямой, но уже в неверном направлении.

Слепой охотится на слепца, подумал Кливи, и эти слова показались ему глубокой извечной истиной. На его глазах белка задрожала вдруг мелкой дрожью: волк закружился на месте, внезапно прыгнул и сожрал белку в три глотка.

Какие у волков большие зубы, безразлично подумал Кливи. И в тот же миг безглазый волк круто повернулся в его сторону.

Теперь он съест меня, подумал Кливи. Его забавляло, что он окажется первым человеком, съеденным на этой планете.

Когда волк ощерился над самым его лицом, Кливи снова лишился чувств.  Очнулся он вечером. Уже протянулись длинные тени, солнце уходило за горизонт. Кливи сел и в виде опыта осторожно согнул руки и ноги. Все было цело.

Он привстал на одно колено, еще пошатываясь от слабости, но уже почти полностью отдавая себе отчет в том, что случилось. Он помнил катастрофу, но так, словно она происходила тысячу лет назад, корабль сгорел, он отошел поодаль и упал в обморок. Потом повстречался с волком и белкой.

Кливи неуверенно встал и огляделся по сторонам. Должно быть, последняя часть воспоминаний ему пригрезилась. Его бы давно уже не было в живых, окажись поблизости какой-нибудь волк.  Тут Кливи взглянул под ноги и увидел зеленый хвостик белки, а чуть поодаль — ее голову.  Он лихорадочно пытался собраться с мыслями. Значит, волк и в самом деле был, да к тому же голодный. Если Кливи хочет выжить до прихода спасателей, надо выяснить, что тут произошла и почему.

У животных не было ни глаз, ни ушей? Но тогда каким образом они выслеживали друг друга? По запаху? Если так, то почему волк искал белку столь неуверенно?

Послышалось негромкое рычание, и Кливи обернулся. Менее чем в пятидесяти футах появилось существо, похожее на пантеру — на зеленовато-коричневую пантеру без глаз и ушей.  Проклятый зверинец, подумал Кливи и затаился в густой траве. Чужая планета не давала ему ни отдыха, ни срока. Нужно же ему время на размышление! Как устроены эти животные? Не развито ли у них вместо зрения чувство локации?

Пантера поплелась прочь.

У Кливи чуть отлегло от сердца. Быть может, если не попадаться ей на пути, пантера...  Едва он дошел в своих мыслях до слова <пантера>, как животное повернулось в его сторону.  Что же я сделал? — спрашивал себя Кливи, поглубже зарываясь в траву. Она не может меня учуять, увидеть или услышать. Я только решил ей не попадаться...

Подняв морду кверху, пантера мерным шагом затрусила к нему.

Вот оно что! Животное, лишенное глаз и ушей, может обнаружить присутствие Кливи только одним способом.

Способом телепатическим!

Чтобы проверить свою теорию, Кливи мысленно произнес слово <пантера>, отождествляя его с приближающимся зверем. Пантера взревела и заметно сократила разделяющее их расстояние.  В какую-то ничтожную долю секунды Кливи постиг многое. Волк преследовал белку при помощи телепатии. Белка замерла — быть может, отключила свой крохотный мозг. Волк сбился со следа и не находил его, пока белке удавалось тормозить деятельность мозга.

Если так, то почему волк не напал на Кливи, когда тот лежал без сознания? Быть может, Кливи перестал думать — по крайней мере, перестал думать на той длине волн, какую улавливает волк? Но не исключено, что дело обстоит гораздо сложнее.

Сейчас основная задача — это пантера.

Зверь снова взвыл. Он находился всего лишь в тридцати футах от Кливи, и расстояние быстро уменьшалось. Главное — не ду-мать, решил Кливи, не думать о... думать о чем-нибудь другом.  Тогда, может быть, пан... ну, может быть, она потеряет след. Он принялся перебирать в уме всех девушек, которых когда-либо знал, старательно припоминая мельчайшие подробности.

Пантера остановилась и в сомнении заскребла лапами по земле.

Кливи продолжал думать: о девушках, о космолетах, о планетах и опять о девушках, и о космолетах, и обо всем, кроме пантеры.

Пантера придвинулась еще на пять футов.

Черт возьми, подумал он, как можно не думать о чем-то? Ты лихорадочно думаешь о камнях, скалах, людях, пейзажах и вещах, а твой ум неизменно возвращается к... но ты отмахиваешься от нее и сосредоточиваешься на своей покойной бабке (святая женщина!), старом пьянчуге отце, синяках на правой ноге. (Сосчитай их. Восемь. Сосчитай еще раз. По-прежнему восемь.) А теперь ты поднимаешь глаза, небрежно, видя, но не признавая п... Как бы там ни было, она все же приближается.

Пытаться о чем-то не думать — все равно что пытаться остановить лавину голыми руками.  Кливи понял, что человеческий ум не так-то просто поддается бесцеремонному сознательному торможению. Для этого нужны время и практика.

Ему осталось около пятнадцати футов на то, чтобы научиться не думать о п...  Ну что ж, можно ведь думать о карточных играх, о вечеринках, о собаках, кошках, лошадях, овцах, волках (убирайтесь прочь!), о синяках, броненосцах, пещерах, логовах, берлогах, детенышах (берегись!), п-панегириках, и эмпириках, и мазуриках, и клириках, и лириках, и трагиках (примерно 8 футов), обедах, филе-миньонах, фиалках, финиках, филинах, поросятах, палках, пальто и п-п-п-п...

Теперь пантера находилась в каких-нибудь пяти футах от него и готовилась к прыжку. Кливи был больше не в состоянии изгонять запретную мысль. Но вдруг в порыве вдохновения он подумал:

«Пантера-самка!»

Пантера, все еще напрягшаяся для прыжка, с сомнением повела мордой.

Кливи сосредоточился на идее пантеры-самки. Он и есть пантера-самка, и чего, собственно, хочет добиться этот самец, пугая ее? Он подумал о своих (тьфу, черт, самкиных!) детенышах, о теплом логове, о прелестях охоты на белок...

Пантера медленно подошла вплотную и потерлась о Кливи. Он с отчаянием думал о том, какая прекрасная стоит погода и какой мировой парень эта пантера — такой большой, сильный, с такими огромными зубами.

Самец замурлыкал!

Кливи улегся, обвил вокруг пантеры воображаемый хвост и решил, что надо поспать. Пантера стояла возле него в нерешительности. Казалось, чувствовала, что дело неладно. Потом испустила глубокий горловой рык, повернулась и ускакала прочь.  Только что село солнце, и все вокруг залила синева. Кливи обнаружил, что его сотрясает неудержимая дрожь, и он вот-вот разразится истерическим хохотом. Задержись пантера еще на секунду...

Он с усилием взял себя в руки. Пора серьезно поразмыслить.  Вероятно, каждому животному свойствен характерный запах мысли. Белка испускает один запах, волк — другой, человек — третий. Весь вопрос в том, только ли тогда можно выследить Кливи, когда он думает о каком-либо животном? Или его мысли, подобно аромату, можно засечь, даже если он ни о чем особенном не думает?

Пантера, видно, учуяла его лишь в тот миг, когда он подумал именно о ней. Однако это можно объяснить новизной, чуждый запах мыслей мог сбить пантеру с толку в тот раз.

Что ж, подождем — увидим. Пантера, наверное, не тупица. Просто такую шутку с нею сыграли впервые.

Всякая шутка удается... однажды.

Кливи лег навзничь и воззрился в небо. Он слишком устал, чтобы двигаться, да и тело, покрытое кровоподтеками, ныло. Что предстоит ему ночью? Выходят ли звери на охоту? Или на ночь устанавливается некое перемирие? Ему было наплевать.

К черту белок, волков, пантер, львов, тигров и северных оленей!

Он уснул.

Утром он удивился, что все еще жив. Пока все идет хорошо. В конце концов, денек может выдаться не дурной. В радужном настроении Кливи направился к своему кораблю.  От почтолета-243 осталась лишь груда искореженного металла на оплавленной почве. Кливи нашел металлический стержень, прикинул его на руке и заткнул за пояс, чуть ниже почтовой сумки. Не ахти какое оружие, но все-таки придает уверенность.

Корабль погиб безвозвратно. Кливи стал бродить по окрестностям в поисках еды. Вокруг рос плодоносный кустарник. Кливи осторожно надкусил неведомый плод и счел, что он терпкий, но вкусный. Он до отвалу наелся ягод и запил их водой из ручейка, что журчал неподалеку в ложбинке.

Пока он не видел никаких зверей. Как знать, сейчас они, чего доброго, окружают его кольцом.  Он постарался отвлечься от этой мысли и занялся поисками укрытия. Самое верное дело — затаиться, пока не придут спасатели. Он блуждал по отлогим холмам, тщетно пытаясь найти скалу, деревце или пещерку. Дружелюбный ландшафт мог предложить разве что кусты высотою в шесть футов.

К середине дня он выбился из сил, пал духом и лишь тревожно всматривался в небо. Отчего нет спасателей? По его расчетам быстроходное спасательное судно должно прибыть за сутки, от силы за двое. Если Почтмейстер правильно указал планету. В небе что-то мелькнуло. Он взглянул вверх, и сердце его неистово заколотилось. Ну и картина!

Над ним, без усилий балансируя гигантскими крыльями, медленно проплыла птица. Один раз она нырнула, словно провалилась в яму, но тут же уверенно продолжила полет. Птица поразительно смахивала на стервятника. Кливи побрел дальше. Еще через мгновение он очутился лицом к лицу с четырьмя слепыми волками.

Теперь, по крайней мере, с одним вопросом покончено. Кливи можно выследить по характерному запаху его мыслей. Очевидно, звери этой планеты пришли к выводу, будто пришелец не настолько чужероден, чтобы его нельзя было съесть.

Волки осторожно подкрадывались. Кливи испробовал прием, к которому прибег накануне.  Вытащив из-за пояса металлический стержень, он принялся воображать себя волчицей, которая ищет своих волчат. Не поможет ли один из вас, джентльмены, найти их? Еще минуту назад они были тут. Один зеленый, другой пятнистый, третий...

Быть может, эти волки не мечут пятнистых детенышей. Один из них дрыгнул на Кливи. Кливи огрел его стержнем, и волк, шатаясь, отступил.

Все четверо сомкнулись плечом к плечу и возобновили атаку. Кливи безнадежно попытался мыслить так, как если бы его вообще не существовало на свете. Бесполезно. Волки упорно надвигались. Кливи вспомнил о пантере. Он вообразил себя пантерой. Рослой пантерой, которая с удовольствием полакомится волком.

Это их остановило. Волки тревожно замахали хвостами, но позиций не сдали.  Кливи зарычал, забил лапами по земле и подался вперед, волки попятились, но один из них проскользнул к нему в тыл.

Кливи подвинулся вбок, стараясь не попадать в окружение. Похоже было, что волки не слишком-то поверили спектаклю. Быть может, Кливи бездарно изобразил пантеру. Волки больше не отступали. Кливи свирепо зарычал и замахнулся импровизиро-ванной дубинкой. Один волк стремглав пустился наутек, но тот, что прорвался в тыл, прыгнул на Кливи и сбил его с ног.  Барахтаясь под волками, Кливи испытал новый прилив вдохновения. Он вообразил себя змеей — очень быстрой, со смертоносным жалом и ядовитыми зубами.

Волки тотчас же отскочили. Кливи зашипел и изогнул свою бескостную шею. Волки яростно ощерились, но не выказали никакого желания наступать.

И тут Кливи допустил ошибку. Рассудок его знал, что надо держаться стойко и проявлять побольше наглости. Однако тело поступило иначе. Помимо своей воли он повернулся и понесся прочь.

Волки рванулись вдогонку, и, бросив взгляд кверху, Кливи увидел, что в предвкушении поживы слетаются стервятники. Он взял себя в руки и попытался снова превратиться в змею, но волки не отставали.

Вьющиеся над головой стервятники подали Кливи идею. Космонавт, он хорошо знал, как выглядит планета сверху. Кливи решил превратиться в птичку. Он представил себе, как парит в вышине, легко балансируя среди воздушных течений, и смотрит вниз на землю, которая ковром расстилается все шире и шире.

Волки пришли в замешательство. Они закружились на месте, стали беспомощно подпрыгивать в воздух. Кливи продолжал парить над планетой, взмывая все выше и выше, и в то же время медленно пятился назад.

Наконец он потерял волков из виду, и наступил вечер. Кливи был измучен. Он прожил еще один день. Но, по-видимому, все гамбиты удаются лишь единожды. Что он будет делать завтра, если не придет спасательное судно?

Когда стемнело, он долго еще не мог заснуть и все смотрел в небо. Однако там виднелись только звезды, а рядом слышалось лишь редкое рычанье волка да рев пантеры, мечтающей о завтраке.

...Утро наступило слишком быстро. Кливи проснулся усталый, сон не освежил его. Не вставая, Кливи ждал.

— Где же спасатели? Времени у них была предостаточно, — решил Кливи. — Почему их еще нет? Если будут слишком долго мешкать, пантера...

Не надо было так думать. В ответ справа послышался звериный рык.

Кливи встал и отошел подальше. Уж лучше иметь дело с волками...

Об этом тоже не стоило думать, так как теперь к реву пантеры присоединилось рычание волчьей стаи.

Всех хищников Кливи увидел сразу. Справа из подлеска грациозно выступила зеленовато-желтая пантера. Слева он явственно различил силуэты нескольких волков.  Какой-то миг он надеялся, что звери передерутся. Если бы волки напали на пантеру, Кливи удалось бы улизнуть...

Однако зверей интересовал только пришелец. К чему им драться между собой, понял Кливи, когда налицо он сам, во всеуслышание транслирующий свои страхи и свою беспомощность?  Пантера двинулась вперед. Волки оставались на почтительном расстоянии, по-видимому, намеренные удовольствоваться остатками ее трапезы, Кливи опять было попробовал взлететь по-птичьи, но пантера после минутного колебания продолжила свой путь. Кливи попятился к волкам, жалея, что некуда влезть. Эх, окажись тут скала или хотя бы приличное дерево...  Но ведь рядом кусты! С изобретательностью, порожденной отчаянием, Кливи стал шестифутовым кустом. Вообще-то он понятия не имел, как мыслит куст, но старался изо всех сил.

Теперь он цвел. А один из корней у него слегка расшатался. После недавней бури. Но все же, если учесть обстоятельства, он был отнюдь не плохим кустом.

Краешком веток он заметил, что волки остановились. Пантера стала метаться вокруг него, пронзительно фыркнула и склонила голову набок.

Ну право же, подумал Кливи, кому придет в голову откусить ветку куста? Ты, возможно, приняла меня за что-то другое, но на самом деле я всего-навсего куст. Не хочешь ведь набить себе рот листьями? И ты можешь сломать зуб о мои ветки. Слыханное ли дело, чтобы пантера поедала кусты? А ведь я и есть куст. Спроси у моей мамаши. Она тоже куст. Все мы кусты, исстари, с каменноугольного периода.

Пантера явно не собиралась переходить в атаку. Однако не собиралась и удалиться. Кливи не был уверен, что долго протянет. О чем он теперь должен думать? О прелестях весны? О гнезде малиновок в своих волосах?

На плечо к нему опустилась какая-то птичка. Ну не мило ли, подумал Кливи. Она тоже думает, что я куст. Намерена свить гнездо в моих ветвях. Совершенно прелестно. Все прочие кусты лопнут от зависти.

Птичка легонько клюнула Кливи в шею. Полегче, подумал Кливи. Не надо рубить сук, на котором сидишь...

Птичка клюнула еще раз, примериваясь. Затем прочно стала на перепончатые лапки и принялась долбить шею Кливи со скоростью пневматического молотка.

Проклятый дятел, подумал Кливи, стараясь не выходить из образа. Он отметил, что пантера внезапно успокоилась. Однако когда птичка долбанула его шею пятнадцатый раз, Кливи не выдержал: он сгреб птичку и швырнул ею в пантеру.

Пантера щелкнула зубами, но опоздала. Оскорбленная птичка произвела разведочный полет вокруг головы Кливи и упорхну-ла к более спокойным кустам.

Мгновенно Кливи снова превратился в куст, но игра была проиграна. Пантера замахнулась на него лапой. Он попытался бежать, споткнулся о волка и упал. Пантера зарычала над его ухом, и Кливи понял, что он уже труп. Пантера оробела.

Тут Кливи превратился в труп до кончиков горячих пальцев. Он лежал мертвым много дней, много недель. Кровь его давно вытекла. Плоть протухла. К нему не притронется ни одно здравомыслящее животное, как бы голодно оно ни было.

Казалось, пантера с ним согласна. Она попятилась. Волки испустили голодный вой, но тоже отступили.

Кливи увеличил давность своего гниения еще на несколько дней и сосредоточился на том, как ужасно он неудобоварим, как безнадежно неаппетитен. И в глубине души — он был в этом убежден — искренне не верил, что годится кому бы то ни было на закуску. Пантера продолжала пятиться, а за нею и волки. Кливи был спасен! Если надо, он может теперь оставаться трупом до конца дней своих.

И вдруг до него донесся подлинный запах гниющей плоти. Оглядевшись по сторонам, он увидел, что рядом опустилась исполинская птица!

На Земле ее назвали бы стервятником.

Кливи едва не расплакался. Неужто ему ничто не поможет? Стервятник подошел к нему вперевалочку. Кливи вскочил и ударил его ногой. Если ему и суждено быть съеденным, то уж, во всяком случае, не стервятником.

Пантера с быстротой молнии явилась вновь, и на ее глупой пушистой морде, казалось, были написаны ярость и смятение.

Кливи замахнулся металлическим стержнем, жалея, что нет поблизости дерева — забраться, пистолета — выстрелить или хоть факела — отпугнуть...

Факел!

Кливи тотчас же понял, что выход найден. Он полыхнул пантере огнем в морду, и та отползла с жалобным визгом. Кливи поспешно стал распространяться во все стороны, охватывая пламенем кусты, пожирая сухую траву.

Пантера стрелой умчалась прочь вместе с волками.

Пришел его черед! Как он мог забыть, что всем животным присущ глубокий инстинктивный страх перед огнем! Право же, Кливи будет самым огромным пожаром, какой когда-либо бушевал в этих местах.

Поднялся легкий ветерок и разнес его огонь по холмистой земле. Из-за кустов выскочили белки и дружно понеслись прочь. В воздух взмыли стаи птиц, а пантеры, волки и прочие хищники бежали бок о бок, забыв и помышлять о добыче, стремясь лишь уберечься от пожара — от него, Кливи!

Кливи смутно сознавал, что отныне стал настоящим телепатом. С закрытыми глазами он видел все, что происходит вокруг, и все ощущал почти физически. Он наступал гудящим пламенем, сметая все на своем пути. И чувствовал страх тех, кто поспешно спасался бегством.

Так и должно быть. Разве благодаря сообразительности и умению приспособиться человек не был всегда и везде царем природы? То же самое и здесь. Кливи торжествующе перепрыгнул через узенький ручеек в трех милях от старта, воспламенил группу кустов, запылал, выбросил струю пламени...

Тут он почувствовал первую каплю воды.

Он все горел, но одна капля превратилась в пять, потом в пятнадцать, потом в пятьсот. Он был прибит водой, а его пища — трава и кусты — вскоре промокли насквозь.

Он начинал угасать.

Это просто нечестно, подумал Кливи. По всем правилам он должен был выиграть. Он дал планете бой на ее условиях и вышел победителем... лишь для того, чтобы слепая стихия все погубила.

Животные осторожно возвращались.

Дождь хлынул как из ведра. У Кливи погас последний язычок пламени. Бедняга вздохнул и лишился чувств...

— ...Чертовски удачная работа. Ты берег почту до последнего, а это признак хорошего почтальона. Может, удастся выхлопотать тебе медаль. Кливи открыл глаза. Над ним, сияя горделивой улыбкой, стоял Почтмейстер. Кливи лежал на койке и видел над собой вогнутые металлические стены звездолета. Он находился на спасательном судне.

— Что случилось? — прохрипел он.

— Мы подоспели как раз вовремя, — ответил Почтмейстер. — Тебе пока лучше не двигаться.

Еще немного — и было бы поздно.

Кливи почувствовал, как корабль отрывается от земли, и понял, что покидает планету З-М-22.

Шатаясь, он подошел к смотровому окну и стал вглядываться в проплывающую внизу зеленую поверхность.

— Ты был на волосок от гибели, — сказал Почтмейстер, становясь рядом с Кливи и глядя вниз.

— Нам удалось включить увлажняющую систему как раз вовремя. Ты стоял в центре самого свирепого степного пожара из всех, что мне приходилось видеть.

Глядя вниз на безупречный зеленый ковер. Почтмейстер, видно, усомнился. Он посмотрел еще раз в окно, и выражение его лица напомнило Кливи обманутую пантеру.

— Постой... А как получилось, что на тебе нет ожогов?

Заячья капуста | Анна Саксе | Сказки о цветах | Аудиосказки для детей

Сказки о цветах Анны Саксе всё больше о любви и не слишком детские.
Но если вам хочется познакомить ребенка с творчеством латышской писательницы, это именно тот случай! Потому что речь пойдет о находчивом зайце и его путешествии в Ригу в поисках квашенной капусты!

Заячья капуста

Надоело Косому каждый день листья клевера жевать да ольховую кору грызть. Забрался Заяц на крестьянский огород и давай только что посаженную капусту уписывать. Умял Заяц уже немало свежих, сочных листьев, как вдруг приходит крестьянин. От удивления руками всплеснул.

— Послушай, Косой, — говорит крестьянин Зайцу, который уже наелся досыта и рот утирает. — Такого уговора у нас с тобой не было. Я на твою долю не сажал. Коли ты теперь все сгрызешь, так у меня ни одного кочана не вырастет, нечего мне по осени квасить будет.

— Квасить? — удивился Заяц. — На что капусту квасить? Она и так вкусна.

— Да куда ей теперь до квашеной? Ты лучше огород не трогай, а зимой приходи ко мне квашеной капусты отведать.

Обещал Заяц огород не трогать. Летом заботы мало — клевера полны поля, на лугах травы сколько душе угодно — хоть хвостом от радости маши, да уж очень он короток.

А зимою Заяц — прямо к крестьянину: подавай, мол, свою квашеную капусту. Крестьянин угостил его.

Назавтра Заяц опять тут как тут. Летом, мол, помог огород уберечь, а теперь, когда из-под снега и мшинки не выскрести, пускай крестьянин отблагодарит за доброту.

Кормит крестьянин каждый день Зайца квашеной капустой, а к рождеству, глядишь, вся капуста в бочке и вышла. А зиме еще конца не видать! Вот и остались оба без вкусной капусты.

Весной крестьянин говорит Зайцу:

— Послушай, сосед, твои поля ведь побольше моих будут, посадил бы капусты на своей земле.

— Нет у меня капустной рассады, — грустно отвечает Заяц.

— В Ригу поезжай. Каждую весну туда за рассадой езжу.

Крестьянин думал так от Зайца избавиться. Откуда Зайцу денег на билет взять, сунется в поезд без билета, а его в кутузку укатают, вот и хлебнет он там кислых щей.

Но Заяц наш оказался не дурак, хоть и уши у него ни на вершок не были короче, чем у остальных зайцев. Притопал Косой на станцию, поезда ждет. Ждет и видит, что всяк, кто на станцию приходит, билет покупает.

— Что вы с этими билетами делать будете? — спрашивает Заяц.

— В Ригу поедем, — отвечают ему.

— А без билета нельзя? — Зайцу стало как-то не по себе.

— Нельзя, — отвечают.

Гм, вот незадача! Топай теперь обратно, Риги не повидав, капустной рассады не купив. У Зайца душа заныла, не меньше подстреленной в позапрошлом году лапы. Сидит на дорожном столбике и слезы утирает.

И вдруг над самым его длинным ухом страшный вой раздался: «Собаки!» У Зайца хвост похолодел, хочет прочь кинуться, а он к столбу словно примерз.

Но что за чудо! Не собаки, а маленькие аккуратные домики на колесах. К станции подкатывают, а люди спешат по ступенькам забраться в них.

«Вот как в Ригу-то ездят», — удивился Заяц.

— Счастливого пути! — крикнул он, когда поезд тронулся с места.

«Погоди, а почему бы и мне хоть до Птичьей пущи не прокатиться?» — догадался вдруг Заяц.

Прыгнул на ступеньку и едет себе, как барин. «Эх, проехаться бы так до самой Риги — и ничего мне больше в моей заячьей жизни не надо было бы».

И так приятно Зайцу на поезде кататься было, что у Птичьей пущи он и соскочить забыл. А поезд уже к станции подходит.

— О боже, о боже, — запричитал Заяц, — выйдет кондуктор и сцапает меня.

Поезд так неожиданно встал, что Заяц с подножки, точно мешок, скувырнулся. Кондуктор распахнул дверь и новых пассажиров впустил. А Заяц тем временем опомнился.

— Хе, хе! А почему бы так и до самой Риги не доехать? Ну, ясно теперь. — Только поезд к станции подходит, Заяц шмыг с подножки на землю, снова тронется — Заяц опять на ступеньке сидит.

Протяжно пыхтя и тяжело вздыхая, поезд подкатил к Риге. Заяц отыскал лавку, где рассаду продают. Мудрить нечего, входит и капустной рассады просит.

А лавочник уже всю рассаду продал, остатки сметает.

— Что молодому человеку угодно? — вежливо спросил он.

— Капустной рассады, — робко пролопотал Заяц.

— Какую капустную рассаду, молодой человек, изволите? Могу предложить кочанную капусту, цветную, брюссельскую, кормовую. Может, молодой человек кормовой возьмет? Летом листья жевать можно, зимой кочерыжки грызть.

«Ну и мошенник, — решил Заяц, — какую угодно рассаду предлагает, а про вкусную молчит».

— А другой капустной рассады нет у вас? — лукаво спросил Заяц.

— Нет, — развел руками продавец.

— Мне рассаду квашеной капусты надо, — уже настойчивее потребовал Заяц.

Ухмыльнулся лавочник — покупатель, видать, простак попался.

— А-а, вам рассаду квашеной капусты? — воскликнул торговец слащавым голоском. — Ее мы задаром отпускаем. — И он смел в бумажный кулек остатки рассады кислицы и подал зайцу. — На, сынок, сунь в карман, на Троицу посадишь, к Янову дню квашеную капусту есть будешь.

Заяц, счастливый, поехал домой. Посадил капусту на сырой лесной лужайке, а сам рядом торчит, чтоб птицы не поклевали, кроты не перерыли, козы не пощипали. Жена капусту с утра до вечера полет, детишки два раза на дню воду носят и поливают. Когда трехлистная капуста зацвела, Заяц впервые отведал ее.

— Пускай меня волк сожрет, если это не настоящая квашеная капуста, — воскликнул Заяц, медленно посасывая листик.

Теперь все: и зайчиха, и зайчата — не отходили от капустной грядки, все лето лакомились квашеной капустой и нахвалиться не могли.

Заяц возгордился и зазнался, точно индюк. Каждого приглашал он на квашеную капусту и все рассказывал, как без билета в Ригу съездил.

С той поры и повелось кислицу заячьей капустой называть, а безбилетных пассажиров — зайцами.

Колдунья с улицы Муфтар | Сказки улицы Брока | Пьер Грипари | Аудиосказки

Сказки улицы Брока известны тем, что в них как-то естественно переплетаются размеренная жизнь города и колдуньи, великаны, говорящие рыбы. Читать и слушать их всегда интересно! А есть ли в них мораль?.. Вопрос открытый ))

Колдунья с улицы Муфтар

В Париже, в Гобеленовом квартале жила старая колдунья. Была она древней, безобразной старухой, а мечтала о том, чтобы все считали ее юной красавицей.

Однажды, читая «Чародейские вести», она наткнулась на наследующее сообщение:

МАДАМ!

Вы Стары и безобразны,

но можете стать юной и прелестной!

Для этого вам надо

СЪЕСТЬ МАЛЕНЬКУЮ ДЕВОЧКУ

под томатным соусом!

Ниже мелким шрифтом было написано:

Внимание!

Имя этой девочки

должно непременно начинаться

на букву Н!

А ведь в Гобеленовом квартале как раз жила такая девочка — её звали Надья! Она была старшей дочерью папаши Саида — того самого, что торговал бакалеей на улице Брока.

— Вот та девочка, которую я должна съесть! - решила колдунья.

Как-то раз, когда Надья выходила из дома, что бы заглянуть к булочнику, её остановила старая дама:

— Здравствуй, малышка!

— Здравствуйте, мадам!

— У меня к тебе большая просьба.

— Какая, мадам?

— Милочка, купи мне томатного соуса. Я так устала, и мне так тяжело подниматься в лавку твоего отца!

У девочки было доброе сердце, и она, не раздумывая, согласилась. Едва Надья ушла, колдунья — а это была именно она — захихикала, потирая руки от удовольствия.

— Вот какая я хитрющая! — посмеивалась она. — Маленькая Надья сама принесет мне соус, под который я её съем!

Вернувшись от булочника, Надья зашла в лавку и сняла с полки банку с томатным соусом.

— Ты куда-то собралась? — спросил её папаша Саид.

— Одна старая дама попросила меня отнести ей эту банку соуса.

— Поставь-ка соус на место, — сказал отец. — Если твоя старая дама в чем-либо нуждается, пусть она скажет мне об этом сама.

Надья была послушной девочкой и не стала возражать.

Однако наутро, спеша по делам, она вновь повстречала старую даму, и та спросила:

— Где же мой соус, Надья?

— Простите меня, — покраснела девочка. — но отец сказал, что бы вы сами зашли в лавку.

— Конечно, — сказала старуха, — я зайду.

В тот же день она и вправду пришла к бакалейщику.

— Здравствуйте, папаша Саид.

— Здравствуйте, мадам. Что вы желаете?

— Девочку...

— Что?

— О, простите! Я хотела сказать — баночку. Банку томатного соуса.

— A! Пожалуйста! Большую или маленькую?

— Большую, чтобы хватило на девочку...

— Что?

— O! Я хотела сказать — на тарелочку спагетти.

— А! Превосходно! У меня есть и спагетти.

— Нет-нет! Мне бы только девочку...

— Как?

— Простите, я хотела сказать — баночку. Спагетти у меня уже есть.

— Ах, так... Ну что ж, вот ваш соус.

Старуха расплатилась за банку, взяла её в руки и разохалась:

— Ох, какая тяжёлая!.. Не могли бы вы, папаша Саид...

— Что?

— Не могли бы вы послать вашу дочь, чтобы она отнесла соус ко мне домой?

— Извините, мадам, мы не обслуживаем на дому. К тому же Надья сейчас занята. Если банка для вас тяжела, что ж, оставьте её — я возвращу вам деньги.

— Ладно, — вздохнула старуха, — я её беру. До свидания, папаша Саид!

— Всего доброго, мадам!

И колдунья удалилась с банкой томатного соуса. Вернувшись домой, она решила:

— Вот что я сделаю. Завтра же утром превращусь в торговку, отправлюсь на улицу Муфтар, и, как только Надья пойдет за покупками, я ее поймаю!

На следующий день, когда Надья шла по улице Муфтар, её окликнула хозяйка мясной лавки:

— Здравствуй милочка! Хочешь купить говядины?

— Нет, мадам, меня послали за цыпленком.

"Проклятье!" — подумала колдунья.

Назавтра она превратилась в продавщицу домашней птицы.

— Здравствуй малышка! Не купишь ли у меня цыпленка?

— Нет мадам, меня послали за говядиной.

— Черт возьми! — процедила колдунья.

На третий день она снова изменилась до неузнаваемости и отправилась на улицу Муфтар продавать одновременно мясо и птицу.

— Здравствуй, Надья, здравствуй, милочка! Что ты хочешь купить? У меня есть что угодно — говядина и баранина, кролики и куры...

— Спасибо, мадам! Но меня послали за рыбой!

— Черт! — выругалась старуха и вернулась домой.

Думала она, думала, пока не придумала вот что.

— Раз такое дело, — решила колдунья, — завтра я превращусь я, одна! — сразу во всех торговок с улицы Муфтар!

И в самом деле, на следующее утро она превратилась всех 276 продавщиц, которые торговали в тот день на улице МуфтАр!

Надья же, как обычно, отправилась за покупками, Ничего не подозревая, она подошла к лотку зеленщицы, чтобы на этот раз купить бобов, а когда хотела расплатиться, лоточница схватила её за руку, приподняла над землей и — хлоп! — заперла в выдвижном ящике своей кассы.

Однако, на беду колдуньи, у девочки был младший брат, которого звали Башир. Видя, что Надья долго на возвращается, Башир подумал:

"Ее, конечно, похитила колдунья. Я должен найти и освободить сестру!"

Он взял гитару и поспешил на улицу Муфтар. Увидя мальчика, все 267 торговок (которые на самом деле были одной-единственной колдуньей) хором вскричали:

— Куда это ты отправился со своей гитарой, Башир? Мальчик прикрыл глаза и ответил:

— Я бедный слепой музыкант и хотел бы спеть вам маленькую песенку, чтобы заработать несколько су.

— Какую песенку? — спросили торговки.

— Моя песенка называется "Где ты, Надья?"

— Нет, только не эту! Спой что-нибудь другое!

— Я больше ничего не знаю.

— Тогда пой её совсем тихо,

— Уговорились! Я буду петь шепотом!

И Башир заорал во все горло:

Где ты, Надья?

Где ты, Надья?

Ответь, чтоб я услышал тебя!

Где ты, Надья?

Где ты, Надья?

Ответь мне, ведь я не вижу тебя!

— Тише! Тише! — закричали все 267 торговок. — У нас лопнут барабанные перепонки!

Но Башир продолжал горланить:

Где ты, Надья?

Где ты, Надья?

И вдруг тоненький тихий голос ему ответил:

Спаси меня скорое, брат,

А то меня съесть хотят!

При этих словах Башир открыл глаза, я все 267 торговок окружили его с воплями:

— Это не слепой! Он притворяется!

Однако Башир был отважным мальчиком: он размахнулся маленькой гитарой и уложил на место ближайшую торговку. Та упала как подкошенная, и в тот же миг остальные 266 торговок рухнули на землю.

Тогда Башир стал обходить все лавки на улице Муфтар, одну за другой, напевая свою песенку:

Где ты, Надья?

Где ты, Надья?

И снова тоненький тихий голос ему ответил:

Спаси меня скорое, брат,

А то меня съесть хотят!

Сомнений не было: голос раздавался на зеленой лавки! Башир перепрыгнул лоток у входя и влетел в лавку в тот миг, когда зеленщица пришла в себя и открыла один глаз. То же сделали асе 266 торговок, лежащих на улице. К счастью, Башир это заметил и добрым ударом гитары оглушил их всех еще на несколько минут.

Затем он попробовал открыть выдвижной ящик кассы, в то время как Надья призывала его по-прежнему:

Спаси меня скорое, брат,

А то меня съесть хотят!

Ящик не поддавался. И пока Надья пела, а Башир тщетно пытался ее освободить, все 267 торговок пришли в себя. Однако на этот раз они побоялись открыть глаза. Так и не открыв их, они ползком стали приближаться к зеленой лавке и окружили мальчика.

В это время Башир, который уже все перепробовал, но так и не смог открыть кассовый ящик, увидел на улице матроса — это был настоящий здоровяк, молодой и сильный.

— Привет, матрос! — закричал он. — Не поможешь ли мне?

— Что ты хочешь, малыш?

— Нужно отнести эту кассу к нам домой. Там, в ящике заперта моя сестренка.

— А что потом?

— Потом ты добудешь оттуда деньги, а я — сестру!

— Идёт!

Башир приподнял ящик, чтобы передать его матросу, и в этот миг зеленщица, которая тихо подкралась к мальчику, схватила его за ногу и завизжала:

— Попался, разбойник!

Башир потерял равновесие и выронил ящик из рук. Тяжеленный ящик обрушился на голову торговки, и в тот же миг все 266 продавщиц на улице Муфтар получили такой удар по голове, от которого в себя уже не приходят. На этот раз колдунья померла — и померла по-настоящему!

Но это не всё: от удара ящик открылся, и Надья оказалась на свободе!

Она бросилась в объятии Башира, и оба они побежали домой, в то время как матрос подбирал раскатившиеся монеты злой колдуньи.

Корзина с еловыми шишками | Константин Паустовский | Аудиокнига | Рассказ

Вдохновляющий рассказ Константина Паустовского об одном эпизоде из жизни выдающегося композитора Эдварда Грига.

Корзина с еловыми шишками

Композитор Эдвард Григ проводил осень в лесах около Бергена.
Все леса хороши с их грибным воздухом и шелестом листьев. Но особенно хороши горные леса около моря. В них слышен шум прибоя. С моря постоянно наносит туман, и от обилия влаги буйно разрастается мох. Он свешивается с веток зелеными прядями до самой земли.
Кроме того, в горных лесах живет, как птица пересмешник, веселое эхо. Оно только и ждет, чтобы подхватить любой звук и швырнуть его через скалы.
Однажды Григ встретил в лесу маленькую девочку с двумя косичками — дочь лесника. Она собирала в корзину еловые шишки.
Стояла осень. Если бы можно было собрать все золото и медь, какие есть на земле, и выковать из них тысячи тысяч тоненьких листьев, то они составили бы ничтожную часть того осеннего наряда, что лежал на горах. К тому же кованые листья показались бы грубыми в сравнении с настоящими, особенно с листьями осины. Всем известно, что осиновые листья дрожат даже от птичьего свиста.
— Как тебя зовут, девочка? — спросил Григ.
— Дагни Педерсен, — вполголоса ответила девочка.
Она ответила вполголоса не от испуга, а от смущения. Испугаться она не могла, потому что глаза у Грига смеялись.
— Вот беда! — сказал Григ. — Мне нечего тебе подарить. Я не ношу в кармане ни кукол, ни лент, ни бархатных зайцев.
— У меня есть старая мамина кукла, — ответила девочка. — Когда-то она закрывала глаза. Вот так!
Девочка медленно закрыла глаза. Когда она вновь их открыла, то Григ заметил, что зрачки у нее зеленоватые и в них поблескивает огоньками листва.
— А теперь она спит с открытыми глазами, — печально добавила Дагни. — У старых людей плохой сон. Дедушка тоже всю ночь кряхтит.
— Слушай, Дагни, — сказал Григ, — я придумал. Я подарю тебе одну интересную вещь. Но только не сейчас, а лет через десять.
Дагни даже всплеснула руками.
— Ой, как долго!
— Понимаешь, мне нужно ее еще сделать.
— А что это такое?
— Узнаешь потом.
— Разве за всю свою жизнь, — строго спросила Дагни, — вы можете сделать всего пять или шесть игрушек?
Григ смутился.
— Да нет, это не так, — неуверенно возразил он. — Я сделаю ее, может быть, за несколько дней. Но такие вещи не дарят маленьким детям. Я делаю подарки для взрослых.
— Я не разобью, — умоляюще сказала Дагни и потянула Грига за рукав. — И не сломаю. Вот увидите! У дедушки есть игрушечная лодка из стекла. Я стираю с нее пыль и ни разу не отколола даже самого маленького кусочка.
«Она совсем меня запутала, эта Дагни», — подумал с досадой Григ и сказал то, что всегда говорят взрослые, когда попадают в неловкое положение перед детьми:
— Ты еще маленькая и многого не понимаешь. Учись терпению. А теперь давай корзину. Ты ее едва тащишь. Я провожу тебя, и мы поговорим о чем-нибудь другом.
Дагни вздохнула и протянула Григу корзину. Она действительно была тяжелая. В еловых шишках много смолы, и потому они весят гораздо больше сосновых.
Когда среди деревьев показался дом лесника, Григ сказал:
— Ну, теперь ты добежишь сама, Дагни Педерсен. В Норвегии много денечек с таким именем и фамилией, как у тебя. Как зовут твоего отца?
— Хагеруп, — ответила Дагни и, наморщив лоб, спросила: — Разве вы не зайдете к нам? У нас сеть вышитая скатерть, рыжий кот и стеклянная лодха. Дедушка позволит вам взять ее в руки.
— Спасибо. Сейчас мне некогда. Прощай, Дагни!
Григ пригладил волосы девочки и пошел в сторону моря. Дагни, насупившись, смотрела ему вслед. Корзину она держала боком, из нее вываливались шишки.
«Я напишу музыку, — решил Григ. — На заглавном листе я прикажу напечатать: «Дагни Педерсен — дочери лесника Хагерупа Педерсена, когда ей исполнится восемнадцать лет».
* * *
В Бергене все было по-старому.
Все, что могло приглушить звуки, — ковры, портьеры и мягкую мебель — Григ давно убрал из дома. Остался только старый диван. На нем могло разместиться до десятка гостей, и Григ не решался его выбросить.
Друзья говорили, что дом композитора похож на жилище дровосека. Его украшал только рояль. Если человек был наделен воображением, то он мог услышать среди этих белых стен волшебные вещи — от рокота северного океана, что катил волны из мглы и ветра, что высвистывал над ними свою дикую сагу, до песни девочки, баюкающей тряпичную куклу.
Рояль мог петь обо всем — о порыве человеческого духа к великому и о любви. Белые и черные клавиши, убегая из-под крепких пальцев Грига, тосковали, смеялись, гремели бурей и гневом и вдруг сразу смолкали.
Тогда в тишине еще долго звучала только одна маленькая струна, будто это плакала Золушка, обиженная сестрами.
Григ, откинувшись, слушал, пока этот последний звук не затихал на кухне, где с давних пор поселился сверчок.
Становилось слышно, как, отсчитывая секунды с точностью метронома, капает из крана вода. Капли твердили, что время не ждет и надо бы поторопиться, чтобы сделать все, что задумано.
Григ писал музыку для Дагни Педерсен больше месяца. Началась зима. Туман закутал город по горло. Заржавленные пароходы приходили из разных стран и дремали у деревянных пристаней, тихонько посапывая паром.
Вскоре пошел снег. Григ видел из своего окна, как он косо летел, цепляясь за верхушки деревьев.
Невозможно, конечно, передать музыку словами, как бы ни был богат наш язык.
Григ писал о глубочайшей прелести девичества и счастья. Он писал и видел, как навстречу ему бежит, задыхаясь от радости, девушка с зелеными сияющими глазами. Она обнимает его за шею и прижимается горячей щекой к его седой небритой щеке. «Спасибо!» — говорит она, сама еще не зная, за что она благодарит его.
«Ты как солнце, — говорит ей Григ. — Как нежный ветер и раннее утро. У тебя на сердце расцвел белый цветок и наполнил все твое существо благоуханием весны. Я видел жизнь. Что бы тебе ни говорили о ней, верь всегда, что она удивительна и прекрасна. Я старик, но я отдал молодежи жизнь, работу, талант. Отдал все без возврата. Поэтому я, может быть, даже счастливее тебя, Дагни.
Ты — белая ночь с ее загадочным светом. Ты — счастье. Ты — блеск зари. От твоего голоса вздрагивает сердце.
Да будет благословенно все, что окружает тебя, что прикасается к тебе и к чему прикасаешься ты, что радует тебя и заставляет задуматься»,
Григ думал так и играл обо всем, что думал. Он подозревал, что его подслушивают Он даже догадывался, кто этим занимается. Это были синицы на дереве, загулявшие матросы из порта, прачка из соседнего дома, сверчок, снег, слетавший с нависшего неба, и Золушка в заштопанном платье.
Каждый слушал по-своему.
Синицы волновались. Как они ни вертелись, их трескотня не могла заглушить рояля.
Загулявшие матросы рассаживались на ступеньках дома и слушали, всхлипывая. Прачка разгибала спину, вытирала ладонью покрасневшие глаза и покачивала головой. Сверчок вылезал из трещины в кафельной печке и поглядывал в щелку за Григом.
Падавший снег останавливался и повисал в воздухе, чтобы послушать звон, лившийся ручьями из дома. А Золушка смотрела, улыбаясь, на пол. Около ее босых ног стояли хрустальные туфельки. Они вздрагивали, сталкиваясь друг с другом, в ответ на аккорды, долетавшие из комнаты Грига.
Этих слушателей Григ ценил больше, чем нарядных и вежливых посетителей концертов.
* * *
В восемнадцать лет Дагни окончила школу.
По этому случаю отец отправил ее в Христианию погостить к своей сестре Магде. Пускай девочка (отец считал ее еще девочкой, хотя Дагни была уже стройной девушкой, с тяжелыми русыми косами) посмотрит, как устроен свет, как живут люди, и немного повеселится.
Кто знает, что ждет Дагни в будущем? Может быть, честный и любящий, но скуповатый и скучный муж? Или работа продавщицы в деревенской лавке? Или служба в одной из многочисленных пароходных контор в Бергене?
Магда работала театральной портнихой. Муж ее Нильс служил в том же театре парикмахером.
Жили они в комнатушке под крышей театра. Оттуда был виден пестрый от морских флагов залив и памятник Ибсену.
Пароходы весь день покрикивали в открытые окна. Дядюшка Нильс так изучил их голоса, что, по его словам, безошибочно знал, кто гудит — «Нордерней» из Копенгагена, «Шотландский певец» из Глазго или «Жанна д'Арк» из Бордо.
В комнате у тетушки Магды было множество театральных вещей: парчи, шелка, тюля, лент, кружев, старинных фетровых шляп с черными страусовыми перьями, цыганских шалей, седых париков, ботфорт с медными шпорами, шпаг, вееров и серебряных туфель, потертых на сгибе. Все это приходилось подшивать, чинить, чистить и гладить.
На стенах висели картины, вырезанные из книг и журналов: кавалеры времен Людовика XIV, красавицы в кринолинах, рыцари, русские женщины в сарафанах, матросы и викинги с дубовыми венками на головах.
В комнату надо было подыматься по крутой лестнице. Там всегда пахло краской и лаком от позолоты.
* * *
Дагни часто ходила в театр. Это было увлекательное занятие. Но после спектаклей Дагни долго не засыпала и даже плакала иногда у себя в постели.
Напуганная этим тетушка Магда успокаивала Дагни. Она говорила, что нельзя слепо верить тому, что происходит на сцене. Но дядюшка Нильс обозвал Магду за это «наседкой» и сказал, что, наоборот, в театре надо верить Есему. Иначе людям не нужны были бы никакие театры. И Дани верила.
Но все же тетушка Магда настояла на том, чтобы пойти для разнообразия в концерт.
Нильс против этого не спорил. «Музыка, — сказал он, — это зеркало гения».
Нильс любил выражаться возвышенно и туманно. О Дагни он говорил, что она похожа на первый аккорд увертюры. А у Магды, по его словам, была колдовская власть над людьми. Выражалась она в том, что Магда шила театральные костюмы. А кто же не знает, что человек каждый раз, когда надевает новый костюм, совершенно меняется. Вот так оно и выходит, что один и тот же актер вчера был гнусным убийцей, сегодня стал пылким любовником, завтра будет королевским шутом, а послезавтра — народным героем.
— Дагни, — кричала в таких случаях тетушка Магда, — заткни уши и не слушай эту ужасную болтовню! Он сам не понимает, что говорит, этот чердачный философ!
Был теплый июнь. Стояли белые ночи. Концерты проходили в городском парке под открытым небом.
Дагни пошла на концерт вместе с Магдой и Нильсом. Она хотела надеть свое единственное белое платье. Но Нильс сказал, что красивая девушка должна быть одета так, чтобы выделяться из окружающей обстановки. В общем, длинная его речь по этому поводу сводилась к тому, что в белые ночи надо быть обязательно в черном и, наоборот, в темные сверкать белизной платья.
Переспорить Нильса было невозможно, и Дагни надела черное платье из шелковистого мягкого бархата. Платье это Магда принесла из костюмерной.
Когда Дагни надела это платье, Магда согласилась, что Нильс, пожалуй, прав — ничто так не оттеняло строгую бледность лица Дагни и ее длинные, с отблеском старого золота косы, как этот таинственный бархат.
— Посмотри, Магда, — сказал вполголоса дядюшка Нильс, — Дагни так хороша, будто идет на первое свидание.
— Вот именно! — ответила Магда. — Что-то я не видела около себя безумного красавца, когда ты пришел на первое свидание со мной. Ты у меня просто болтун.
И Магда поцеловала дядюшку Нильса в голову.
Концерт начался после обычного вечернего выстрела из пушки в порту. Выстрел означал заход солнца.
Несмотря на вечер, ни дирижер, ни оркестранты не включили лампочек над пультами. Вечер был настолько светлый, что фонари, горевшие в листве лип, были зажжены, очевидно, только для того, чтобы придать нарядность концерту.
Дагни впервые слушала симфоническую музыку. Она произвела на нее странное действие. Все переливы и громы оркестра вызывали у Дагни множество картин, похожих на сны.
Потом она вздрогнула и подняла глаза. Ей почудилось, что худой мужчина во фраке, объявлявший программу концерта, назвал ее имя.
— Это ты меня звал, Нильс? — спросила Дагни дядюшку Нильса, взглянула на него и сразу же нахмурилась.
Дядюшка Нильс смотрел на Дагни не то с ужасом, не то с восхищением. И так же смотрела на нее, прижав ко рту платок, тетушка Магда.
— Что случилось? — спросила Дагни.
Магда схватила ее за руку и прошептала:
— Слушай!
Тогда Дагни услышала, как человек во фраке сказал:
— Слушатели из последних рядов просят меня повторить. Итак, сейчас будет исполнена знаменитая музыкальная пьеса Эдварда Грига, посвященная дочери лесника Хагерупа Педерсена Дагни Педерсен по случаю того, что ей исполнилось восемнадцать лет.
Дагни вздохнула так глубоко, что у нее заболела грудь. Она хотела сдержать этим вздохом подступавшие к горлу слезы, но это не помогло. Дагни нагнулась и закрыла лицо ладонями.
Скачала она ничего не слышала. Внутри у нее шумела буря. Потом она наконец услышала, как поет ранним утром пастуший рожок и в ответ ему сотнями голосов, чуть вздрогнув, откликается струнный оркестр.
Мелодия росла, подымалась, бушевала, как ветер, неслась по вершинам деревьев, срывала листья, качала траву, била в лицо прохладными брызгами. Дагни почувствовала порыв воздуха, исходивший от музыки, и заставила себя успокоиться.
Да! Это был ее лес, ее родина! Ее горы, песни рожков, шум ее моря!
Стеклянные корабли пенили воду. Ветер трубил в их снастях. Этот звук незаметно переходил в перезвон лесных колокольчиков, в свист птиц, кувыркавшихся в воздухе, в ауканье детей, в песню о девушке — в ее окно любимый бросил на рассвете горсть песку. Дагни слышала эту песню у себя в горах.
Так, значит, это был он! Тот седой человек, что помог ей донести до дому корзину с еловыми шишками. Это был Эдвард Григ, волшебник и великий музыкант! И она его укоряла, что он не умеет быстро работать.
Так вот тот подарок, что он обещал сделать ей через десять лет!
Дагни плакала, не скрываясь, слезами благодарности. К тому времени музыка заполнила все пространство между землей и облаками, повисшими над городом. От мелодических волн на облаках появилась легкая рябь. Сквозь нее светили звезды.
Музыка уже не пела. Она звала. Звала за собой в ту страну, где никакие горести не могли охладить любви, где никто не отнимает друг у друга счастья, где солнце горит, как корона в волосах сказочной доброй волшебницы.
В наплыве звуков вдруг возник знакомый голос. «Ты — счастье, — говорил он. — Ты — блеск зари!»
Музыка стихла. Сначала медленно, потом все разрастаясь, загремели аплодисменты.
Дагни встала и быстро пошла к выходу из парка. Все оглядывались на нее. Может быть, некоторым из слушателей пришла в голову мысль, что эта девушка и была той Дагни Педерсен, которой Григ посвятил свою бессмертную вещь.
«Он умер! — думала Дагни. — Зачем?» Если бы можно было увидеть его! Если бы он появился здесь! С каким стремительно бьющимся сердцем она побежала бы к нему навстречу, обняла бы за шею, прижалась мокрой от слез щекой к его щеке и сказала бы только одно слово: «Спасибо!» — «За что?» — спросил бы он. «Я не знаю… — ответила бы Дагни. — За то, что вы не забыли меня. За вашу щедрость. За то, что вы открыли передо мной то прекрасное, чем должен жить человек».
Дагни шла по пустынным улицам. Она не замечала, что следом за ней, стараясь не попадаться ей на глаза, шел Нильс, посланный Магдой. Он покачивался, как пьяный, и что-то бормотал о чуде, случившемся в их маленькой жизни.
Сумрак ночи еще лежал над городом. Но в окнах слабой позолотой уже занимался северный рассвет.
Дагни вышла к морю. Оно лежало в глубоком сне, без единого всплеска.
Дагни сжала руки и застонала от неясного еще ей самой, но охватившего все ее существо чувства красоты этого мира.
— Слушай, жизнь, — тихо сказала Дагни, — я люблю тебя.
И она засмеялась, глядя широко открытыми глазами на огни пароходов. Они медленно качались в прозрачной серой воде.
Нильс, стоявший поодаль, услышал ее смех и пошел домой. Теперь он был спокоен за Дагни. Теперь он знал, что ее жизнь не пройдет даром.

Кирюшка | Рождественские истории | Рассказы для детей | Аудиокнига

Рассказ Натальи Манасеиной о том, как Рождество стало самым счастливым днём в жизни мальчика-сироты.

Кирюшка

О том, как Рождество стало самым счастливым днём в жизни мальчика-сироты.
Наш рассказ о том пойдет,
Как малыш любовь найдёт,
В святки маму обретёт,
Как Господь его спасёт
От сиротской доли.

Без матери

Плохо жилось Кирюшке, как умерла его мать, прачка Лизавета. И при матери ему жилось не так чтобы уж очень хорошо. Бывало и холодно, и голодно, и больно от колотушек. Прачка Лизавета стирала и гладила днём, а ночью кашляла, и оттого, что она через силу работала и никогда не могла отдохнуть как следует, она легко раздражалась и, под сердитую руку, била сына. Побьет она, бывало, Кирюшку, сильно иногда побьет, а потом сейчас и пожалеет, и чем сильнее побьет, тем сильнее пожалеет.
И Кирюшка, как только мать его приласкает, так всю обиду сразу забудет, голову под материнский серый байковый платок запрячет, носом и щеками трётся. А мать его ласкает и всё что-то хорошее приговаривает, а иногда вдруг скажет:
— И на кого я тебя покину, Кирюшка?
Скажет и замолчит. Тогда Кирюшка высунет из-под платка одно большое ухо и маленький, косо посаженный глаз.
— А и врёшь, никуда ты от меня не уйдёшь, всё равно назад вернёшься, уж я знаю.
Но Кирюшка жил на свете всего шесть лет и пять месяцев, мать жила гораздо дольше и уже по этому одному знала больше сына.
Не хотелось ей покидать Кирюшку, а пришлось.
Умерла прачка Лизавета. Остался Кирюшка без матери.
Родных у него не было, и он жил всё у той же квартирной хозяйки. Только с матерью они угол снимали, а теперь угол этот сдали другой прачке, а Кирюшка определённого места не имел, днём бродил по всей квартире, а ночью пристраивался где-нибудь в уголке.
Квартира, в которой было две комнаты и кухня, сдавалась по углам, жильцы — все люди рабочие, по целым дням не бывали дома. Кирюшка присаживался то у одного окна, то у другого, мастерил что-нибудь на подоконнике; когда не было большого мороза, выбегал во двор и, подвязав своё единственный конёк, пробовал скользить по обледеневшим камням. Так он и при матери жил. Голоден он бывал редко. Кроме квартирной хозяйки, все жильцы старались выделить ему что-нибудь из своей еды, а по праздникам заводили разговор о том, что мальчика нужно определить в приют.
Кирюшка сначала внимательно прислушивался к этим разговорам, всё ждал, что его в приют определять станут, а потом и ждать бросил. Понял, что всё это так, разговоры одни, и всем тётенькам и дяденькам не до него. У каждого своё дело, свои заботы и очень мало свободного времени, чтобы ещё хлопотать о чужом ребенке.
А Кирюшка был мальчик тихий, не шумливый, серьезный, никому не мешал, никому на глаза не совался. Подойдёт, сядет смирнёхонько и только смотрит да слушает. Говорил он совсем мало, и не столько от робости, сколько потому, что его никогда никто ни о чём не спрашивал, а когда Кирюшка начинал что-нибудь рассказывать, то тётеньки и дяденьки его плохо слушали, всё больше о своём думали.
Жила у них в углах Маня, девочка лет двенадцати; она в школу учиться ходила. Мане этой тоже не до Кирюшки было. Она, как и другие, о своём думала, и ей было некогда его слушать. А девочка она была добрая: огрызок карандаша ему подарила и синюю обертку от старой тетрадки. На чистой стороне этой обертки можно было рисовать. И Кирюшка рисовал, только недолго. Карандаш скоро истёрся, а чинить никто не взялся: ухватиться было не за что. Так Кирюшка и остался без карандаша.

Отчего в праздник скучно?

Время подходило к Рождеству. Стояли морозы, и на улице в дырявых валенках и летнем пальто было холодно. Приходилось сидеть дома, а дома было скучно, и особенно скучно делалось по праздникам, тогда, когда всем становилось веселее.
Наступил первый день Рождества. Сквозь морозные узоры оконных стёкол подвального этажа пробилось солнце, и зайчики заиграли по чисто мытому полу.
В квартире всё было по-праздничному. У кроватей чистые ситцевые занавески повешаны, столы и табуретки добела вымыты, а перед образами лампадки теплятся. Жильцы в церковь ходили, хотели Кирюшку с собой взять, да только мороз большой, а у него пальто летнее и валенки дырявые.
Так и не взяли. А как вернулись из церкви, стали каждый у своего столика кто чай, а кто кофе пить.
Кирюшку везде угощали. выпил он чашечку и у толстой торговки, что яблоками торговала, выпил другую у прачки, что занимала их угол, где он прежде с матерью жил. Манина мать и торговка швабрами его кофе напоили. Звали ещё и другие, а только он больше не мог. Сказал: "Благодарствуйте, тётеньки".
И за обедом его все угощали. Плотно поел Кирюшка, да и жильцы поели плотнее, чем всегда. К празднику каждый себе мясное сварил. А как посуду убрали, все до одного спать полегли. Устали, от работы ещё не отошли, всем отдохнуть хотелось.
Девочка Маня в школу ушла. Ей учительница велела придти помогать ёлку убирать. Зажигать ёлку на второй день хотели.
Кирюшка к окошку на табуреточке уселся.
Смотреть в комнатах не на что, все за занавески попрятались, а из окошка тоже ничего занятного не увидишь. Окошко в подвале, из него, если даже на самый подоконник влезть, от человека только сапоги да калоши увидишь.
На дворе такой мороз, что и во всем тёплом холодно. В голове у Кирюшки всё мысли, да такие невесёлые. Остался он при одном коньке. Мать к праздникам непременно второй обещала, да не вышло.
И до сапог тех, что матери с господского мальчика подарили, Кирюшка всё ещё не дорос. Думал, дорастёт к празднику, и тоже не вышло.
Скучно прошёл первый день, а как второй подошёл, ещё скучнее стало.
Все жильцы собрались и в гости ушли.
Кирюшка и сам любил в гости ходить. Прежде с матерью они часто ходили. Принарядится, бывало, прачка Лизавета, вихры сыну частым гребнем вычешет, маслом голову вымажет, рубашку из-за пояса выправит, и пойдут. А в гостях чай пьют, угощаются, разговаривают. Под разговоры чай легко пьется. Блюдечек не считают, только подставляй. Хорошо в гостях! А как умерла мать, Кирюшку никто в гости не брал. Не брали и не звали.
Жильцы, как уходили, все сказали, что до вечера дома не будут, одна Маня хотела ещё домой забежать.
— Сейчас к бабушке пойдём, — скороговоркой объясняла она, — потом к дяденьке, а от дяденьки домой. Белый фартук надену и — в школу на ёлку. А с ёлки к крестной. Там мы с мамкой и заночуем.
Много было у Мани мест, куда в гости ходить.
Остались дома квартирная хозяйка да Кирюшка. Хозяйке никуда уйти нельзя — у неё квартира, а Кирюшке идти некуда.
Стала хозяйка гостей поджидать, да те что-то не шли, а Кирюшка и не ждал никого; не ходил никто к нему. Вот так-то, от разного, как будто, а только им обоим одинаково скучно стало.
Хозяйка лампадку поправила, в кухню пошла, щи на край плиты отодвинула, раз-другой лениво по квартире прошлась, а потом и на кровать улеглась.
— Сосну я минуточку, — сказала она Кирюшке, — а ты, если кто придёт, меня разбуди!
Хозяйка похрапывает на постели, часы тикают. На стенке, возле Маниной кровати, белый фартук висит, туго накрахмаленные оборочки растопырил. В квартире чистота, тишина, скука сонная.
Поглядел Кирюшка в окошко, но стекло замерзло. Подул, рукавом рубахи потёр, а только, как ни старался, ничего, кроме старого и скучного, не увидал. Всё камни, лужицы подмерзшие, даже сапог и калош что-то долго нет. Не проходит никто. А вот и калоши, да ещё знакомые...

Неказистый кавалер

Хлопнула входная дверь. Маня вошла.
— Засиделись у дяденьки, — объявила она, быстро снимая пальто и платок. — Причешусь, фартук надену — да и в школу, а из школы к крёстной. А ты чего невесёлый? — спросила она Кирюшку.
— Я ничего, — ответил Кирюшка и отвернулся к окошку.
— А делал что? — допрашивала Маня.
— А ничего, сидел всё, — не оборачиваясь, ответил мальчик.
Маня посмотрела на вздутую на спине рубашку, на большие уши, на рыжеватый затылок с забегавшими на шею косицами.
— Кирюшка, а Кирюшка! — окликнула она, но уже каким-то другим голосом.
Чуткое ухо Кирюшки уловило перемену, и он чуть-чуть повернулся к ней.
— Слушай, что я тебе скажу, — быстро и с увлечением заговорила Маня, — пойдём-ка со мной на ёлку в школу. Нечего тебе здесь одному сидеть. Хочешь?
— Хочу, — как-то внутрь себя произнёс мальчик, и его глазёнки заблестели.
Что значит "ёлка", он ясно себе не представлял, но в слове "пойдём" было столько заманчивого, что его большой рот раздвинулся до самых ушей.
Сборы были непродолжительные. Маня ещё с утра оделась по-праздничному, а у Кирюшки в запасе и не было ничего лучшего. Маня, оглядев мальчика ещё раз, даже пожалела, что сгоряча его пригласила, но делать было нечего. Не оставлять же его дома, когда он уже и шапку, и пальто себе достал.
— Ну, а сапог-то у тебя разве нет? — спросила она, косясь на дырявые валенки.
— Есть, да большие, — виновато ответил мальчик.
— Всё лучше, чем валенки, — решила Маня. — Обувайся-ка поскорей!
Кирюшка вытащил из-за кухонной перегородки сапоги. Обулся, встал на ноги и весь ушел в сапоги.
— Говорил же, что большие, — проговорил он, поднимая на Маню смущенные глаза. — Барыня подарила, а мамка сказывала, что надо подождать, когда подрасту.
— А ну-ка, походи, — предложила Маня. Кирюшка прошёлся. От его топота проснулась хозяйка.
— Никак, куда собрались? — спросила она, высовывая голову из-за ситцевой занавески, закрывавшей кровать.
— Да вот, хочу его на ёлку в школу взять, — сказала Маня. — Учительница позволила брата или сестру привести, так чем месту-то зря пропадать, пускай он сходит.
— Ну что ж, идите себе с Богом. Да кавалер-то у тебя больно неказистый, Маня, — оглядев ребят, заметила хозяйка.
— Ну, ничего, как-нибудь, — ответила девочка. Там народу будет много, и не рассмотрят.
Собрались и пошли.
Хозяйка к окошку подошла, даже присела, чтобы поглядеть, как они по двору пойдут.
У Мани новое платье из-под пальто так и торчит, башмаки тоже новые, на голове платок байковый. Исправная девочка. Ну, а Кирюша рядом с ней сплоховал. В сапогах чуть не тонет, пальто рыжее и самое летнее, а шапка, если бы не его большие уши, прямо бы на плечи слезла.

Новые гости

В небольшой зале, освещенной висячей лампой, давно уже не хватает места, чтобы сидеть, а пространство, чтобы ходить, всё сокращается. Почти никто не пришёл в одиночку. Учительница позволила привести каждой ученице брата или сестру, но среди девочек нашлись и такие, что привели и брата, и сестру.
— Ты что же это, никак, троих привела? — слышится вопрос.
— Ничего не поделаешь, следом бегут, — виновато отвечает бледная девочка с рыжей косой, а из-за её юбки выглядывают дети, похожие на испуганных и любопытных мышат.
— А меня Аннушка с двоими насилу пропустила, — заявил кто-то из угла комнаты.
Маленькие жмутся к старшим, прячутся за юбки, выглядывают из-за спин. Никто громко не говорит, но все гудят, точно пчёлы в улье, и гудение это разом смолкает при появлении новых гостей. Общее внимание на некоторое время сосредоточивается исключительно на них.
— Ишь, как расфрантилась! Сапоги на пуговках, — перешептываются девочки, разглядывая во все глаза входящую Лизу Рассолову.
Стуча каблуками и шурша подкрахмаленными оборками, она бойко и с достоинством человека, вполне уверенного, вошла в залу. Но не успела она поздороваться и с половиной собравшихся, как вдруг почувствовала, что уже что-то случилось. Она обернулась. В дверях стояла Люша Александрова, вся в локонах, в жёлтых туфлях с помпонами, в красном шерстяном платье с широким голубым поясом.
Такого великолепия никто не ожидал. Восторг, вызванный Люшей, захватил всё общество. Но вот новые гости — в залу входила Маня со своим спутником.
От смущения Кирюшка как-то ещё больше ушёл в свои сапоги. Эти сапоги и большие, покрасневшие от мороза уши прежде всего бросались в глаза. Пальто он не снял. Идти было далеко; он промёрз, и Маня решила, что что так, не раздеваясь, он скорее согреется, а жарко не будет, пальто летнее, всё равно, что пиджак. Сразу попав на свет и в толпу, мальчик оторопел и, крепко сжав Манину руку, исподлобья косился на всех.
— Это кто же? Брат? Какой смешной! А уши-то какие! А сапоги! — слышалось вокруг Кирюшки, и он, смущаясь ещё больше, всё ниже опускал голову, а над ним Маня спокойно и рассудительно объясняла девочкам, что это не брат, а просто так, мальчик с квартиры.
— А Вера Павловна только братьев приводить велела, — наставительно вставил кто-то, но Маня ещё вразумительнее объяснила, что чем месту зря пропадать, пусть хоть мальчик с квартиры на ёлке побывает. И ещё Маня рассказала, что Кирюшка сирота, что ему скучно, и рассказала это так, что все сразу поняли, что Кирюшке самое место на ёлке! И Кирюшка это понял, поднял голову и чуть-чуть с ласковой застенчивостью всем улыбался, сказать что-то хотел, да не успел. Вдруг такое началось, что он так с открытым ртом и остался.

Праздник

Дверь в классную распахнулась. Тесня друг друга, бросились туда дети, а там, среди большой комнаты, стояла, сверкая и блестя, огромная ель, а в уголке теснились, расчистив ей место, нагромождённые друг на друга чёрные классные столы.
Сотни глаз впились в ёлку, сотни взволнованных дыханий всколыхнули застоявшийся воздух, пропитанный свежим запахом хвои. Ель дрогнула и, точно живая, колыхнула всем навешанным на ней золотом. А потом девочки, те, что постарше, стали ходить вокруг дерева хороводом и пели что-то очень хорошее, но совсем непонятное Кирюшке, а он тихо стоял в сторонке у стенки, слушал своими большими ушами и смотрел, не мигая, маленькими, но зоркими глазами.
Потом дети играли в разные игры и водили хороводы. Звали и Кирюшку, а только он не пошёл, он и так не скучал, ему и так весело было. Когда в кошки-мышки играли, так он даже приседал от волнения, когда кошка мышку настигала. Кошкой был мальчик худой и юркий, а мышкой девочка, маленькая, толстая, но очень быстрая. Долго кошка поймать мышку не могла, зато как поймала, так вцепилась, что с трудом оттащили. Ну, а потом, как все устали и свечи на ёлке догорели, тётенька, та, которая всем распоряжалась, велела детям на пол сесть. Маленьких вперёд пропустили. Кирюшка не из больших был, так он впереди очутился.
Сели все, и вдруг с потолка белую занавеску спустили. Огарки на ёлке потушили. Запахло свечами, хвоей палёной. Темно стало, так темно, что друг друга никто не видел, а видели все одну белую занавеску, и по занавеске этой вдруг санки полетели. Уж кто там видел, кто кого вёз, Кирюшка не разобрал. Видел какие-то рога, рога прямо на него лезли, а он от них назад пятился. Потом на занавеске человек в белом колпаке с петухом дрался, какие-то люди кверх ногами на головах стояли... Было что посмотреть! И все смотрели, охали, ахали, ещё просили.
Потом занавеску опять под потолок убрали, лампы зажгли, и стала та, которая всем распоряжалась, подарки раздавать. И чего только она всем не надавала! Комодики, шкапчики со стёклами, куколки, книжки с картинками, плиты с приборами, копилки, пеналы, корзиночки, посуда чайная...
Всего у неё много было, а только всё-таки всем не хватило.
— Мне, мне ничего не дали.
— А мне что же? — раздавалось кругом. Одна маленькая, так даже расплакалась. Самой стыдно, голову в сестрину юбку запрятала, а руку тянет. Плачет да просит куклу. Ну, а у той, которая всем раздавала, уже нет ничего. Всё, что на столе было, всё как есть, раздала. А кругом всё просят. Отказывать ей, видно, не хочется. Велела тем, кто ничего не получил, подходить, а сама стала с ёлки всё золото снимать. Снимает и раздаёт.
Подошёл и Кирюшка. Точно ёжик, застучал он по полу своими сапогами. Рыбку золотую ему дали, сама рыбка вся золотая, а пёрышки по краям зелёненькие.
Поздно уже было. Некоторые из маленьких даже спать захотели. Насмотрелись, устали, запросились домой. Стали все собираться, в платочки подарки и угощения завязывать.
Маня очень хлопотала, помогала маленьким, вещи им разыскивала, одевала их. Были такие, что позабыли, в чём пришли.
Кирюшка всё за Маней следом ходил, а потом это ему и надоело. Суетня, писк, возня. Пошёл он ещё раз на ёлку посмотреть. Какая она сделалась, когда с неё всё поснимали?
В классной ни души. Одна настенная лампа горит. Столы в уголке чуть чернеют. На тёмной хвое кое-где что-то поблёскивает, а что — не разобрать с порога.
Шагнул Кирюшка, и захрустели под его подошвами ореховые скорлупки. Испугался он, оглянулся. Нет никого, ёлка да он. Подошел Кирюшка к самому дереву, стал вокруг обходить, пальцем хвою потрогал.
— Вот она какая! — тихонько про себя проговорил он и на пол в уголочке за ёлкой присел.
— Пускай, — думает, — Маня сюда за мной придет, лучше я здесь пока посижу, а то там теснота, давка... Хорошо здесь...

Под ёлкой

Ушли последние гости, и Аннушка, школьная прислуга, заперев на крючок кухонную дверь, взялась за щётку и пошла класс подмести, но в коридоре встретилась ей Вера Павловна.
— Не надо. Завтра всё уберёте, — сказала она.
Так Аннушка и ушла обратно к себе в кухню.
Вера Павловна осталась в квартире одна. В квартире тишина. После детского гама кажется как-то особенно тихо. Тихо, одиноко и скучно. Часы тикают, где-то обои трещат. Прошла Вера Павловна в класс, осмотрелась, не забыл ли кто чего. Нет, всё чисто подобрали, на полу одни скорлупки да бумажки от леденцов валяются. И на ёлке ничего не осталось, кроме дождя.
Каждый год собирается Вера Павловна спрятать украшения, чтобы не покупать к следующему, и каждый год это ей не удаётся. Денег едва хватает на подарки одним ученицам, а отпустить с пустыми руками никого не хочется.
Вера Павловна подошла к ёлке совсем близко. Остановилась. Стоит, смотрит, прислушивается. Странный звук... точно сопит кто-то... Да, сопит... Вера Павловна заглянула под ель. Она была близорука и не сразу разобрала, что это за тёмный комочек на полу лежит. Наклонилась к комочку Вера Павловна и тогда только всё разглядела: и маленького мальчика, и большие сапоги, и даже хвостик золотой рыбки, торчащий из зажатой руки.
Но как низко не наклонялась Вера Павловна, как ни всматривалась в лицо спящего, а всё-таки не вспомнила, с которой из девочек она его вместе видела. У неё на ёлке столько гостей и столько хлопот было, что всех детей она рассмотреть не успела.
И решила Вера Павловна не будить мальчика, пока за ним не придут. Придти должны с минуты на минуту, потому что нельзя так ребёнка забыть, чтобы о нём не вспомнить. Сестра забудет, так мать или отец вспомнят и прибегут. Пускай спит себе пока мальчик. Может быть, он и сказать не умеет, где живёт. Проснётся, домой запросится, а куда его вести, неизвестно. Нет, пускай себе спит спокойно.
Долго сидела над мальчиком Вера Павловна. Всё ждала, но никто не приходил. Наступила ночь. Озяб Кирюшка, как шёл на ёлку, насмотрелся всего, устал страшно и спал так, что не слышал, как Вера Павловна взяла его на руки, раздела и уложила на составленные два кресла. Ничего не слышал Кирюшка, крепко его сон взял.
Утром проснувшись, он долго не понимал, где он и что с ним. Всё молчал, всё исподлобья заячьими глазками косился. Только как ёлку увидел, сразу всё вспомнил, понял, что это он на ёлке остался, и отвечать на расспросы стал. Рассказал Кирюшка, что пришел на ёлку с девочкой Маней и что живёт он в доме, где лавочка. Но в школе девочек, которых звали Манями, было много, а на улицах домов с лавочками и того больше. Вера Павловна и Аннушка хорошо поняли только одно, что некому торопиться искать Кирюшку, потому что матери у него нет.
Потом Аннушка на целый день в гости ушла.

Как хорошо вдвоём.

Остались Вера Павловна и Кирюшка вдвоём. Пили они вместе чай, сладкий-пресладкий, булка поджаристая, свежая. А за чаем всё разговаривали. Вера Павловна спрашивала Кирюшку, а он всё рассказывал. Дано его так не расспрашивали, давно его так не слушали! И рассказывал же Кирюшка всё, что упомнил: и про второй конёк, который мать непременно к праздникам подарить хотела, не забыл, и про то, как его в приют определять хотят, да всё почему-то не определяют.
Слушала Вера Павловна и вдруг точно заскучала. Кирюшка ей про свои сапоги говорит, объясняет, что не дорос ещё до них, а сам всё на Веру Павловну поглядывает. "Заскучала, совсем заскучала", — думает.
— Вы бы, тётенька, в гости куда прошлись, — вдруг предложил он.
Удивилась Вера Павловна.
— Это зачем же ты меня в гости посылаешь?
— А так, потому что праздник. Чего же вам так-то сидеть? А что Аннушка ушла, так это ничего. Квартиру я постеречь могу. На меня часто оставляли.
Рассмеялась Вера Павловна.
— Спасибо тебе, а только в гости не пойду.
— Или не зовут? — с участием поинтересовался Кирюшка.
Совсем развеселилась Вера Павловна. Громко так рассмеялась. Сама говорит: "Не зовут", — а сама смеётся. Смеяться-то оно, как будто, и нечему, а она всё смеётся.
Чудно! Так и не понял Кирюшка, чему она так смеялась.
Потом они вместе стали смотреть разные картинки, а потом обедать сели.
А за обедом вдруг — как позвонят в прихожей!
Кирюшка сразу весь красный сделался и ложку из рук выронил. Думал, за ним пришли, а это почтальон письмо подал.
А как совсем стемнело, Вера Павловна ёлку зажгла. Кроме дождя, ничего на ней не было, да и свечей было меньше, чем накануне, а только эта ёлка Кирюшке ещё больше вчерашней понравилась. Он так и Вере Павловне сказал, а она, ничего не ответив, его на руки взяла и крепко к себе прижала. И так они, не говоря ни слова, вдвоём и сидели, и слышал Кирюшка, как сердце стучит, а его ли это сердце стучало или её, разобрать не мог. Так же это бывало, когда он под платок матери забирался.
И вдруг опять звонок.
Ещё больше, чем за обедом, испугался Кирюшка. Весь даже затрясся и разом на ноги стал.
На этот раз уж это за ним пришли, да не одна Маня, а с квартирной хозяйкой.

Приютили

Хозяйка как увидала Кирюшку рядом с Верой Павловной, так сразу креститься стала.
— А я думала, замёрз он, — говорит.
Ну, а потом кричать на Кирюшку начала, забранилась:
— Ах, ты, такой-сякой, — говорит. — Время мне тебя разыскивать. Страху из-за тебя такого натерпелась, что до сих пор ноги трясутся...
И рассказала она Вере Павловне, как испугалась, когда Маня с матерью домой вернулись. Думала она, что Кирюшка с ними, а как увидала, что Кирюшки нет, так и обмерла.
Маня сконфужено молчала. Дома ей от всех попало, да перед Верой Павловной стыдно. Всегда её в школе за исправную девочку считали, и вдруг такая неприятность вышла.
— Уж, нечего сказать, хороша! — стыдила Маню хозяйка. Ведь этакая обуза на шее. Нет, уж покорно благодарю, вот только дождусь, как праздники кончатся, и прямо тебя, батюшка, до греха, без всяких разговоров, в приют!
Тётенька была взволнована и сердита и слово "приют" выкрикнула как-то зловеще.
Кирюшка изо всех сил сжал руку Веры Павловны и прижался к ней всем телом.
А тётенька командовала:
— Живо одевайся! Некогда мне здесь с тобой прохлаждаться.
У Кирюшки даже сердце остановилось, а ноги точно приросли к полу. Такими ногами сапог ни за что не поднять, а идти нужно.
И вдруг слышит Кирюшка:
— Мальчика я пока у себя оставлю. Некогда вам о нём хлопотать, а мне и в приют его легче пристроить, чем вам.
Это Вера Павловна говорит, а хозяйка ничего, не спорит. Отдаёт значит. А только Кирюшка, пока дверь на крючок не заложили, всё не верил, что его не заберут.
Потом, за руку, они вдвоём пошли опять к ёлке.
— У тебя, значит, я жить буду, что ли? — тихонько спросил Кирюшка. — А?
— Да, у меня будешь жить, — ответила Вера Павловна. Хотела она ещё одно слово "пока" прибавить, да в эту минуту догоревшая свеча подожгла хвою. Вера Павловна бросилась тушить. Так этого слова они и не сказала.