Улыбка | Рэй Брэдбери | Аудиокнига | Рассказ

Рассказ-предостережение Рэя Брэдбери.

Улыбка

На главной площади очередь установилась ещё в пять часов, когда за выбеленными инеем полями пели далекие петухи и нигде не было огней. Тогда вокруг, среди разбитых зданий, клочьями висел туман, но теперь, в семь утра, рассвело, и он начал таять. Вдоль дороги по двое, по трое подстраивались к очереди ещё люди, которых приманил в город праздник и базарный день.
Мальчишка стоял сразу за двумя мужчинами, которые громко разговаривали между собой, и в чистом холодном воздухе звук голосов казался вдвое громче.
Мальчишка притопывал на месте и дул на свои красные, в цыпках, руки, поглядывая то на грязную, из грубой мешковины, одежду соседей, то на длинный ряд мужчин и женщин впереди.
— Слышь, парень, ты-то что здесь делаешь в такую рань? — сказал человек за его спиной.
— Это моё место, я тут очередь занял, — ответил мальчик.
— Бежал бы ты, мальчик, отсюда, уступил бы своё место тому, кто знает в этом толк!
— Оставь в покое парня, — вмешался, резко обернувшись, один из мужчин, стоящих впереди.
— Я же пошутил.-Задний положил руку на голову мальчишки. Мальчик угрюмо стряхнул её. — Просто подумал, чудно это — ребёнок, такая рань а он не спит.
— Этот парень знает толк в искусстве, ясно? — сказал заступник, его фамилия была Григсби. — Тебя как звать-то, малец?
— Том.
— Наш Том, уж он плюнет что надо, в самую точку — верно. Том?
— Точно!
Смех покатился по шеренге людей.
Впереди кто-то продавал горячий кофе в треснувших чашках. Поглядев туда, Том увидел маленький жаркий костер и бурлящее варево в ржавой кастрюле. Это был не настоящий кофе. Его заварили из каких-то ягод, собранных на лугах за городом, и продавали по пенни чашка, согреть желудок, но мало кто покупал, мало кому это было по карману.
Том устремил взгляд туда, где очередь пропадала за разваленной взрывом каменной стеной.
— Говорят, она улыбается, — сказал мальчик.
— Ага, улыбается, — ответил Григсби.
— Говорят, она сделана из краски и холста.
— Точно. Потому-то и сдается мне, что она не подлинная. Та, настоящая, я слышал, была на доске нарисована, в незапамятные времена.
— Говорят, ей четыреста лет.
— Если не больше. Коли уж на то пошло, никому не известно, какой сейчас год.
-Две тысячи шестьдесят первый!
— Верно, так говорят, парень, говорят. Брешут. А может, трехтысячный! Или пятитысячный! Почем мы можем знать? Сколько времени одна сплошная катавасия была... И достались нам только рожки да ножки.
Они шаркали ногами, медленно продвигаясь вперед по холодным камням мостовой.
— Скоро мы ее увидим? — уныло протянул Том.
— Еще несколько минут, не больше. Они огородили ее, повесили на четырех латунных столбиках бархатную веревку, все честь по чести, чтобы люди не подходили слишком близко. И учти, Том, никаких камней, они запретили бросать в нее камни.
— Ладно, сэр,
Солнце поднималось все выше по небосводу, неся тепло, и мужчины сбросили с себя измазанные дерюги и грязные шляпы.
— А зачем мы все тут собрались? — спросил, подумав, Том.-Почему мы должны плевать?
Тригсби и не взглянул на него, он смотрел на солнце, соображая, который час.
— Э, Том, причин уйма.-Он рассеянно протянул руку к карману, которого уже давно не было, за несуществующей сигаретой. Том видел это движение миллион раз.-Тут все дело в ненависти, ненависти ко всему, что связано с Прошлым. Ответь-ка ты мне, как мы дошли до такого состояния? Города — груды развалин, дороги от бомбежек — словно пила, вверх-вниз, поля по ночам светятся, радиоактивные... Вот и скажи, Том, что это, если не последняя подлость?
— Да, сэр, конечно.
— То-то и оно... Человек ненавидит то, что его сгубило, что ему жизнь поломало. Так уж он устроен. Неразумно, может быть, но такова человеческая природа.
— А если хоть кто-нибудь или что-нибудь, чего бы мы не ненавидели? — сказал Том.
— Во-во! А всё эта орава идиотов, которая заправляла миром в Прошлом! Вот и стоим здесь с самого утра, кишки подвело, стучим от холода зубами — ядовитые троглодиты, ни покурить, ни выпить, никакой тебе утехи, кроме этих наших праздников, Том. Наших праздников...
Том мысленно перебрал праздники, в которых участвовал за последние годы. Вспомнил, как рвали и жгли книги на площади, и все смеялись, точно пьяные. А праздник науки месяц тому назад, когда притащили в город последний автомобиль, потом бросили жребий, и счастливчики могли по одному разу долбануть машину кувалдой!..
— Помню ли я, Том? Помню ли? Да ведь я же разбил переднее стекло — стекло, слышишь? Господи, звук-то какой был, прелесть! Тррахх!
Том и впрямь словно услышал, как стекло рассыпается сверкающими осколками.
— А Биллу Гендерсону досталось мотор раздолбать. Эх, и лихо же он это сработал, прямо мастерски. Бамм! Но лучше всего,-продолжал вспоминать Григсби,-было в тот раз, когда громили завод, который еще пытался выпускать самолеты. И отвели же мы душеньку! А потом нашли типографию и склад боеприпасов — и взорвали их вместе! Представляешь себе. Том?
Том подумал.
— Ага.
Полдень. Запахи разрушенного города отравляли жаркий воздух, что-то копошилось среди обломков зданий.
— Сэр, это больше никогда не вернётся?
— Что — цивилизация? А кому она нужна? Во всяком случае не мне!
— А я так готов ее терпеть, — сказал один из очереди.-Не все, конечно, но были и в ней свои хорошие стороны...
— Чего зря болтать-то! — крикнул Григсби. — Всё равно впустую.
— Э, — упорствовал один из очереди,-не торопитесь. — Вот увидите: ещё появится башковитый человек, который её подлатает. Попомните мои слова. Человек с душой.
— Не будет того, — сказал Григсби.
— А я говорю, появится. Человек, у которого душа лежит к красивому. Он вернет нам — нет, не старую, а, так сказать, ограниченную цивилизацию, такую, чтобы мы могли жить мирно.
— Не успеешь и глазом моргнуть, как опять война!
— Почему же? Может, на этот раз все будет иначе.
Наконец и они вступили на главную площадь. Одновременно в город въехал верховой, держа в руке листок бумаги. Огороженное пространство было в самом центре площади. Том, Григсби и все остальные, копя слюну, подвигались вперед — шли, изготовившись, предвкушая, с расширившимися зрачками. Сердце Тома билось часто-часто, и земля жгла его босые пятки.
— Ну, Том, сейчас наша очередь, не зевай!
По углам огороженной площадки стояло четверо полицейских — четверо мужчин с жёлтым шнурком на запястьях, знаком их власти над остальными. Они должны были следить за тем, чтобы не бросали камней.
— Это для того, — уже напоследок объяснил Григсби, — чтобы каждому досталось плюнуть по разку, понял, Том? Ну, давай!
Том замер перед картиной, глядя на нее.
— Ну, плюй же!
У мальчишки пересохло во рту.
— Том, давай! Живее!
— Но, — медленно произнес Том, — она же красивая!
— Ладно, я плюну за тебя!
Плевок Григсби блеснул в лучах солнца. Женщина на картине улыбалась таинственно-печально, и Том, отвечая на её взгляд, чувствовал, как колотится его сердце, а в ушах будто звучала музыка.
— Она красивая, — повторил он.
— Иди уж, пока полиция...
— Внимание!
Очередь притихла. Только что они бранили Тома — стал как пень! — а теперь все повернулись к верховому.
— Как её звать, сэр? — тихо спросил Том.
— Картину-то? Кажется, "Мона Лиза"... Точно: "Мона Лиза".
— Слушайте объявление— сказал верховой. — Власти постановили, что сегодня в полдень портрет на площади будет передан в руки здешних жителей, дабы они могли принять участие в уничтожении...
Том и ахнуть не успел, как толпа, крича, толкаясь, мечась, понесла его к картине. Резкий звук рвущегося холста... Полицейские бросились наутек. Толпа выла, и руки клевали портрет, словно голодные птицы. Том почувствовал, как его буквально швырнули сквозь разбитую раму. Слепо подражая остальным, он вытянул руку, схватил клочок лоснящегося холста, дернул и упал, а толчки и пинки вышибли его из толпы на волю. Весь в ссадинах, одежда разорвана, он смотрел, как старухи жевали куски холста, как мужчины разламывали раму, поддавали ногой жёсткие лоскуты, рвали их в мелкие-мелкие клочья.
Один Том стоял притихший в стороне от этой свистопляски. Он глянул на свою руку. Она судорожно притиснула к груди кусок холста, пряча его.
— Эй, Том, ты что же! — крикнул Григсби. Не говоря ни слова, всхлипывая, Том побежал прочь. За город, на испещренную воронками дорогу, через поле, через мелкую речушку, он бежал и бежал, не оглядываясь, и сжатая в кулак рука была спрятана под куртку.
На закате он достиг маленькой деревушки и пробежал через неё. В девять часов он был у разбитого здания фермы. За ней, в том, что осталось от силосной башни, под навесом, его встретили звуки, которые сказали ему, что семья спит — спит мать, отец, брат. Тихонько, молча, он скользнул в узкую дверь и лёг, часто дыша.
— Том? — раздался во мраке голос матери.
— Да.
— Где ты болтался? — рявкнул отец.-Погоди, вот я тебе утром всыплю...
Кто-то пнул его ногой. Его собственный брат, которому пришлось сегодня в одиночку трудиться на их огороде.
— Ложись! — негромко прикрикнула на него мать.
Ещё пинок.
Том дышал уже ровнее. Кругом царила тишина. Рука его была плотно-плотно прижата к груди. Полчаса лежал он так, зажмурив глаза.
Потом ощутил что-то: холодный белый свет. Высоко в небе плыла луна, и маленький квадратик света полз по телу Тома. Только теперь его рука ослабила хватку. Тихо, осторожно, прислушиваясь к движениям спящих, Том поднял её. Он помедлил, глубоко-глубоко вздохнул, потом, весь ожидание, разжал пальцы и разгладил клочок закрашенного холста.
Мир спал, освещённый луной.
А на его ладони лежала Улыбка.
Он смотрел на неё в белом свете, который падал с полуночного неба. И тихо повторял про себя, снова и снова: "Улыбка, чудесная улыбка..."
Час спустя он все ещё видел её, даже после того как осторожно сложил её и спрятал. Он закрыл глаза, и снова во мраке перед ним — Улыбка. Ласковая, добрая, она была Там и тогда, когда он уснул, а мир был объят безмолвием, и луна плыла в холодном небе сперва вверх, потом вниз, навстречу утру.

Соловейко | Українська народна казка | Аудіоказки з картинками

Одного разу зловив пан солов'я і збирався його посадити в клітку. Але пташка попросила відпустити її і обіцяла дати мудрі поради... Що ж сказав соловей мисливцеві? І чи стали в нагоді пану пташині рекомендації?

Соловейко

Зловив раз пан соловейка і хотів в клітку посадити.
А пташка йому і каже:
— Відпусти мене, я тобі добру пораду дам, може він тобі знадобиться.
Пообіцяв багач відпустити солов'я.
А соловейко таку пораду першу дає:
— Ніколи не шкодуй, пан, про те, чого не повернеш.
І другу:
— Не вір нерозумним словам.
Почув багатий пан ці поради, відпустив солов'я. Злетів соловейко, та й каже йому:
— Ех, погано ти зробив, що відпустив мене. Якби ти знав, який скарб у мене є! Є в мені дорога, величезна перлина. Як дістав би ти її, ще багатшими став би.
Почув це пан, сильно пошкодував, підскочив до солов'я вгору — зловити хоче.
Каже соловейко:
— Тепер я зрозумів, що ти, пане, і жадібний і дурний: пошкодував про те, що повернути неможливо. І моїм дурним словам повірив! Ти подивись, який я маленький. Як же може в мені велика перлина поміститися?
Сказав, та й полетів собі.

Федин таймень | Шманкевич Андрей | Аудиокнига

А вы знаете, как зимой ловить рыбу? Если река замерзла и червей не накопать?.. Рассказ со смешной развязкой!

Федин таймень

Дедушка ухнул и развалил колуном последнее кедровое полено:
— Ну, всё, внучек! Теперь пускай приходит дед-мороз. Он нам не страшен.
— А кому он, дедушка, страшен? — спросил Федя.
— Страшен глупым да лодырям. Вот не накололи бы мы с тобой дров на зиму, он бы и показал нам, где раки зимуют. Как пришёл бы к нам в хату да как гаркнул бы: «Ага! Ленились, дров не наготовили… Ступайте теперь в тайгу, вытаскивайте из-под снега по палочке да и топите, а не то мигом всех заморожу!»
Федя засмеялся. Он знал, что никаких дедов-морозов на свете нет. А если и были бы, так не страшно: всё равно дедушка сильнее.
Жил Федя у дедушки с бабушкой, на самом краю нашей земли. Это там, где русская земля кончается, а китайская начинается: на берегу реки Амура-батюшки. Жили они в домишке на распадке, у речушки Чёрной, и было около домика ровной земли сто метров в ширину да двести метров в длину, а кругом — сопки под самые облака, а под сопками — тайга, как медведь, косматая.
А ещё жили у дедушки с бабушкой Федины друзья-приятели: козы да свиньи, куры да гуси и рыжий лохматый кот. Все они подчинялись бабушке. Феде подчинялся один только пёсик Вестовой, белый, пушистый, с чёрным носом и чёрными глазками.
Дедушка был старшим на берегу, и ему все подчинялись. Он смотрел за порядком на краю русской земли. Летом, когда по Амуру пароходы плавают, зажигал дедушка огни на островах и бакенах, чтобы пароходы не сбивались с дороги; зимой ремонтировал бакены, а в свободное время промышлял охотой.
Других дедушек Федя ещё не видел на своём веку, но знал, что его дедушка лучше всех на свете. От него всегда так хорошо пахло: немножко порохом, немножко керосином, смолой и солёной рыбой, а от бороды пахло табаком — махоркой. Борода у дедушки была золотая и такая густая да длинная, что, если Федя прятался к дедушке под бороду, бабушка ни за что не могла его найти. По праздникам, когда дедушка надевал костюм, он застёгивал свою бороду под жилетку, чтобы она орден не закрывала.
По будням ходил дедушка в чёрном бушлате, потому что был он раньше матросом. На бушлате в два ряда красовались медные пуговицы; только можно было подумать, что они золотые — до такого блеска надраивал их дедушка мелом с нашатырным спиртом.
Зима была уже где-то рядом. С каждым днём становилось всё холоднее и холоднее. На сопках только ели да кедры оставались зелёными, а все другие деревья пожелтели и покраснели. А как подул снизу по Амуру холодный северный ветер, почернела тайга, осыпались с деревьев яркие листья, и только дубы стояли огненно-жёлтые. Как ни старался ветер, как ни злился, он не мог сорвать с них листву.
Шёл да шёл дождь, и вдруг посыпалась с неба белая крупа. Целый день сыпалась и к вечеру засыпала и двор, и бабушкин огород, и все сопки — и наши и китайские. А за крупой повалил хлопьями снег. Как начал идти, так не переставал до тех пор, пока не насыпал сугробы выше Фединого роста, выше конуры Вестового. Весь мир побелел, и только Амур оставался тёмным — всё не поддавался зиме. Вода в Амуре течёт быстро, и нужен крепкий мороз, чтобы спрятать такую реку под лёд на целую зиму.
Смотрел Федя, как наступает зима, и ему становилось немножко грустно. Жалко было с летом расставаться. Зимой в тайге не будет ни грибов, ни ягод. Даже рыбу в Амуре нельзя будет ловить.
— Как это — нельзя? — сказал дедушка. — Зимой-то самое время ловить рыбу, да ещё какую! Летом такой не поймаешь. Вот сегодня как раз и начнём мы с тобой зимние снасти готовить.
Федя подумал, что дедушка шутит:
— Как же это можно зимой рыбу ловить, когда лёд на реке?
— А мы лёд прорубим, — говорит дедушка.
— А червей где мы будем копать — в снегу, да?
— Не нужны нам будут черви. Зимой мы будем ловить жадную рыбу, ту, которая сама за рыбой охотится.
Был у дедушки большой деревянный рундук, а в нём ещё два маленьких рундучка. В одном хранился охотничий припас, в другом — рыбацкий.
Как открыл дедушка рыбацкий рундучок, так у Феди глаза разбежались. Чего только не было в том рундучке! Сколько крючков разных, лесок, поплавков, грузил, поводков! И всё было в порядке, аккуратно по своим местам разложено.
— Вот на что мы её ловить будем, — сказал дедушка и достал оловянную рыбку с двумя большими крючками.
Один крючок торчал у рыбки изо рта, второй был припаян к хвосту. На спинке у рыбки было приделано колечко, к колечку прикручен стальной поводок, к поводку — толстая, как шпагат, леска.
— Это — блесна, а вот это — махалка. — И дедушка показал Феде другую снасть— свинцовую гирьку с большим крючком, гирька сверху была обшита мехом дикой козы.
Дедушка налил воды в стеклянную банку и опустил в неё махалку:
— Смотри, что получается.
Он стал то приподнимать махалку в воде, то опускать. И Федя прошептал:
— Ой, дедушка, она как живая!.. Дышит.
— Да. И. щука тоже думает, что это или мышонок, или водяная крыса. От жадности не разглядит хорошенько, налетит, хватит да и очутится у нас на крючке! Понятно?
— Понятно, понятно, дедушка!
Все крючки на блеснах и махалках дедушка отточил так остро, что пальцем тронуть было страшно.
— Как комариное жало, — сказал он. — Чуть тронет рыба — и крючок сам в неё вопьётся…
Рыбаки подождали ещё три дня, пока окрепнет лёд на реке, потом дедушка взял лом, лопату и пошёл с Федей туда, где Чёрная впадает в Амур. Конечно, Вестовой от них не отстал.
— Теперь можно и начинать. Только сначала давай мы с тобой построим избушку-фанзу.
— Фанзу? — удивился Федя. — А зачем?
— Чтобы не холодно было сидеть на льду. Без неё в мороз, да ещё с нашими ветрами, долго не высидишь.
— А из чего же мы её строить будем?
— Материалу сколько угодно, — сказал дедушка, — ходить далеко не надо: из снега. Вот на этом месте всегда рыба хорошо берёт. Глубина здесь небольшая, дно песчаное. Здесь и строить будем.
Дедушка расчистил лопатой снег и пробил во льду четыре лунки: две для себя, две для Феди. Вестовой сам попробовал процарапать для себя лунки когтями, да ничего не получилось. Потом дедушка наметил круг и стал строить круглую стену. Он резал лопатой широкие кирпичи из снега и укладывал один на один. А чтобы они не разваливались, смачивал водой.
— Мы такую с тобой фанзу смастерим, что она до самого ледохода стоять будет! — сказал дедушка.
— Обязательно простоит, — согласился Федя.
У дедушки всё было припасено. Он притащил специально сделанные двери, окошко и крышу. Дверь и оконце рыбаки вставили в стену, крышу положили сверху. Все дыры залепили мокрым снегом. Мороз замораживал мокрый снег, и стена становилась очень прочной. На крышу они навалили целый сугроб снега и тоже полили его, чтобы ветер не сдувал.
Дедушка ещё раз сходил домой и принёс в фанзу маленький железный камелёк и две скамеечки. Федя очень обрадовался:
— Дедушка, а если сюда принести кровать, да стол, да стулья, так тут и жить можно!
— Конечно, можно. Только бабушке одной скучно будет сидеть дома.
Дедушка затопил печурку, и в фанзе быстро потеплело. Пока строились, лунки затянуло коркой льда. Дедушка разбил лёд и выловил его черпаком с дырочками.
— Ну, внучек, учись, как нужно зимой рыбу ловить.
Сначала дедушка подсел к Фединым лункам, размотал удочки, опустил блесну и махалку до самого дна и закрепил лески на коротких удилищах.
— Теперь вот так, полегоньку, надо подёргивать, а как будет поклёвка, сразу бросай вторую удочку и тащи рыбу на лёд. Да покрепче держи удилища, не то попадёт щука побольше и вырвет из рук.
Федя думал, что рыба сразу схватит махалку, но, сколько он ни дёргал, ничего не ловилось. На всякий случай, чтобы рыба не вырвала у него удочек, он сделал на удилищах петли из лески и продел в петли руки.
До самого вечера просидели они в фанзе и не поймали ни одной рыбины. Дедушка только плечами пожимал. Он опускал то одну блесну, то другую, и до самого дна, и вполводы — рыбы не было. Феде становилось скучно, и он стал думать, что, наверно, дедушка просто всё это придумал, вроде игры. Федя и подёргивать перестал. Так только, иногда дёргал. Вестовому тоже стало скучно, и он уснул у камелька. И вдруг махалка как будто за что-то зацепилась. Федя потянул сильнее — тогда леска задёргалась. Федя потащил ещё сильнее, и тут рыба так рванула из его рук удочку, что он упал со скамейки прямо на лунку.
Рыба с такой силой рвалась с крючка, что Федя не успел и крикнуть, как она утянула его за руку по самое плечо в воду.
— Дедушка! — заорал Федя.
А Вестовой завизжал спросонья и тявкнул.
Дедушка сразу всё понял. Он бросил свои удочки, схватил внука за пояс, приподнял и поймал удилище. Конечно, Федя ни за что не удержал бы удочку в руках, не будь она привязана.
Рыба металась подо льдом и никак не шла в лунку. Дедушка очень боялся, что не выдержит леска и лопнет. Но всё же он уловил момент, и в лунке показалась огромная зеленовато-серая голова рыбы. У неё были такие злые глаза, что Федя даже попятился от лунки, а Вестовой сначала завизжал с перепугу, а потом залился неистовым лаем. Туловище у рыбы было очень толстое, и рыба никак не пролезала в лунку. Дедушка схватил большой крюк, примотанный проволокой к палке, и поддел им рыбу под жабры.
— Подай-ка лом! — крикнул он Феде.
Дедушка разбил ломом лёд вокруг лунки и наконец вытащил добычу на лёд.
— Таймень, однако! Ну и большущий же, не меньше как пуда на полтора! Знать, счастливый ты у нас, внучек, — не часто такие попадаются. Не всякий рыбак может похвалиться, что поймал на своём веку полуторапудового тайменя.
Ещё долго бушевал таймень. Он бил хвостом, тяжело подпрыгивал и широко открывал пасть.
— Вот почему и рыба не ловилась — боялась его и не подходила близко к нашим махалкам. А сам таймень— рыба хитрющая, осторожная. Он всё примерялся, всё боялся, да не выдержал. Ну, повезём его теперь к бабушке. Сейчас она нам из тайменя таких пельменей настряпает, каких ты отродясь не едал.
— Ага, дедушка, ты ни одной не поймал, а я вон какого тайменя… — начал хвастать Федя.
— Разве это ты его поймал?
— А кто же? Я!
— Смотри-ка, а мне показалось, что это таймень тебя поймал… Ведь если бы лунка была пошире да не успей я тебя за штаны схватить, так уволок бы он тебя в своё царство-государство. Но всё же таймень, конечно, твой. Так мы его за тобой и числить будем. Пошли, однако, бабушке покажем.

Соловушка | Украинская народная сказка | Аудиосказки с картинками

Однажды пан словил соловья и собирался его посадить в клетку. Но птичка попросила отпустить её и обещала дать мудрые советы... Что же сказал соловей охотнику? И пригодились ли пану птичьи рекомендации?

Соловушко

Поймал раз пан соловушку и хотел в клетку посадить.

А птичка ему и говорит:

— Отпусти меня, я тебе добрый совет дам, может он тебе пригодится.

Пообещал богач отпустить соловья.

А соловушко такой совет первый даёт:

— Никогда не жалей, пан, о том, чего не воротишь.

И второй:

— Не верь неразумным речам.

Услыхал богатый пан эти советы, отпустил соловья. Взлетел соловей, да и говорит ему:

— Эх, плохо ты сделал, что отпустил меня. Если бы ты знал, какое сокровище у меня есть! Есть во мне дорогая, большущая жемчужина. Как достал бы ты её, ещё богаче бы сделался.

Услыхал это пан, сильно пожалел, подскочил к соловью вверх — поймать хочет.

Говорит соловушко:

— Теперь я понял, что ты, пан, и жадный и глупый: пожалел о том, что вернуть невозможно. И мои глупым речам поверил! Ты погляди, какой я маленький. Как же может во мне большая жемчужина поместиться?

Сказал, да и полетел себе.

Черт | Шманкевич Андрей | Аудиокнига | Рассказы для детей

Рассказ о черте с неожиданной развязкой!

Чёрт

Медный чайник с квасом был раза в два тяжелее корзинки с обедом. У каждого третьего телеграфного столба Митька останавливался и брал чайник в другую руку. На толстом и горячем слое дорожной пыли оставались чёткие следы босых Митькиных ног и отпечатки: круглый и гладкий — от дна чайника и узорчатый, в ёлочку, — от корзины.

— Да не наливай ты полный чайник! Не донесёшь ведь, — говорила мать.

— Донесу! — отвечал Митька.

Он знал, что нести будет тяжело. Да уж больно дед Макар любил квас. А Митька любил смотреть, как он его пьёт.

* * *

Всякий раз Макар, дожидаясь внука с обедом, сидел в тени кустов на круче у речки. Полусонные коровы стояли в воде и только изредка помахивали хвостами, отгоняя оводов.

Первым делом дед осторожно ставил чайник в ледяную воду родничка, а затем принимался за обед. После еды начиналось самое интересное.

— А ну, веди его сюда! — командовал Макар страшным голосом.

Митька выхватывал чайник из родничка и подавал деду.

— Ну-ка, квасок, прочисть деду голосок! — говорил Макар нарочито хриплым голосом и поднимал чайник высоко над запрокинутой головой.

Из носка вырывалась блестящая коричневая струя, перекрученная, как пастуший кнут. Дед ловил её широко раскрытым ртом. Он умел глотать, не смыкая губ, что у внука, сколько он ни старался, не получалось.

— Как будто в кадушку наливает! — восхищался Митька.

За первый приём дед выпил половину чайника. Захлопнув рот, он с минуту сидел не дыша, потом смачно крякнул:

— Ай да квас у нас!.. А ну, ещё раз!

После второго приёма квасу оставалось на донышке.

— Каков квасище, таков должен быть и голосище… Спробовать, что ли? — спрашивал Макар.

— Спробуй, дедка, спробуй! — просил Митька.

Макар поднимался во весь свой огромный рост и расправлял плечи. У Митьки замирало сердце, и несмотря на жару, тело покрывалось пупырышками. Дед долго и шумно набирал в себя воздух. Под холщовой рубахой горой поднималась грудь и сразу вырастал живот. Потом дед опускал голову, как будто закрывал выход воздуху, густо краснел и вдруг оглушительно, раскатисто и бесконечно долго тянул:

— Во-о-н-н-м-ме-ом-м-м-м-м!

И это «вонмем» плыло от деда во все стороны, как круги на воде от брошенного камня. Плыло над горячей степью, над сизыми зарослями тёрна, над спокойной водой. Дедова борода дрожала каждым своим волоском, дрожала дедова рубаха, и даже чайник в руке Митьки дрожал мелкой, звенящей дрожью.

Особенно долго тянул Макар последнее «м». Оно, как живое, билось у него во рту, стараясь разлепить плотно сжатые губы и вырваться наружу.

Просыпались коровы и, испуганно подняв уши, смотрели на своего пастуха, готовые броситься наутёк. А молодой бык выскакивал на берег и ревел деду в ответ. Он, наверно, думал, что в стадо пришёл соперник и вызывает его на бой. Но больше всех пугалась Жучка. Поджав свой облепленный репьями хвост, она с визгом уносилась в кусты, будто на неё плеснули кипятком. Потом она не появлялась у стада до самого вечера.

— Ну как? — спрашивал Макар, когда замирало последнее эхо у речного обрыва.

— Дюже сильно! — шептал Митька.

— Это что! Это остатки… Вот раньше у меня был голос! Беда какой сильный! Сам от него глох. Меня все станицы вокруг знали. Чуть где что — за мной присылают. Зараз изгоню…

— Чего, дедушка, изгонишь?

— А всякую нечисть, чертовщину разную.

— А как же ты её изгонял?

— Пройду на баз, стану посерёд да как рявкну: «Изыди, анафема!» Ну, и все черти — с база! Вот как наша Жучка.

— Ой, дедушка, дуришь ты! Чертей на свете вовсе нет…

— Ишь ты какой!.. Отчего ж ты меня раньше не упредил?

И не мог понять Митька, шутит дед или говорит правду.

И «вонмем» и «изыди, анафема» — для Митьки слова были непонятные и даже страшные. Он не знал, что по-славянски «вонмем» значило «внимаем», «слушаем», а «изыди, анафема» — просто «уйди, чёрт»…

«Может, раньше и были черти, разная нечисть, — думал Митька, шагая по пыли. — Были же какие-то помещики, буржуи…»

* * *

Сзади послышался топот. Митька оглянулся. От станицы ехал верховой. Поравнявшись с Митькой, верховой соскочил с лошади, сошёл с дороги и, растянувшись на животе, прижался к земле ухом.

«Чего это он? Ровно как в сказке. Слушает, нет ли погони…»

Митька посмотрел на дорогу, но никакой погони там не было. Тогда он поставил чайник и корзину и подбежал к странному дяденьке:

— Что это вы, дяденька, прислушиваетесь?

— Да вот слушаю, как чёрт проходит…

— Гм!.. Смеётесь, дяденька… Чертей не бывает.

— Да неужели? Ну, ложись и слушай, — сказал дяденька, улыбаясь.

Митька лёг рядом и прижался ухом к колючей земле. Но под землёй всё было тихо.

«Обманул… Просто насмехается!» — подумал Митька и сердито посмотрел на дяденьку.

— Лежи, лежи… Вот, слышишь?

Митька перестал дышать и вдруг услышал неясный шум. Он всё нарастал.

— Идёт, чертяка! — прошептал дядька.

У Митьки ощетинились волосы на макушке и широко открылся рот, но крикнуть он не мог…

А в земле творилось что-то страшное. Чёрт клацал зубами, стонал и рычал.

— Прошёл! — крикнул дядька и, вскочив на коня, поскакал вперёд, окутанный облаком пыли.

— Дяденька! — крикнул Митька и, схватив корзину и чайник, побежал следом, расплёскивая квас.

Он боялся остаться один. Ведь этот дяденька, наверно, нарочно ездит по степи и сторожит, чтобы не вышел из земли тот самый… Он уже опять припал к земле и слушает. А чёрт, может, повернул обратно… да на него, на Митьку…

Тут Митька вспомнил про деда: «Вот бы дедушку покликать! Он бы его как погнал…»

Вдруг дяденька стал карабкаться на телеграфный столб.

«Пропал я! — решил Митька. — Вырвался, наверно, он из земли! До дядьки-то не достанет, а меня обязательно искусает всего…»

Митька представил себе чёрта вроде Жучки, но только ещё с рожками.

Но сколько ни шарил Митька глазами по бурьяну и дороге, чёрта нигде не было. А дяденька слез со столба, достал из притороченного к седлу ящичка телефонную трубку и стал кричать в неё:

— База! База! Насосная! Ага, насосная? Высылайте бригаду на одиннадцатый участок. Чёрт остановился! Ну, живей! — Дяденька положил трубку и, увидев Митьку, сказал: — Застрял-таки, понимаешь? Вот будь ты неладен! Теперь возни с ним… до вечера.

— Дяденька… я сейчас дедушку покличу… Он его зараз выгонит, — предложил Митька и, не дожидаясь согласия дяденьки, кинулся к речке, где его уже давно поджидал Макар.

— Дедушка, дедушка, идём скорее на дорогу… Там в земле чёрт застрял, а дяденька его никак не прогонит!

— Чего ты буровишь? Какой чёрт? — пробурчал Макар.

Митька, глотая слова, рассказал деду про чёрта.

Дед торопливо похлебал борща, выпил остатки квасу без «вонмем» и зашагал за внуком на дорогу. Там уже стоял грузовик с крытым кузовом. Людей не было видно. Только из ямы около грузовика вылетали комья земли.

— Видал, дедушка? Это они его выкапывают! А ну, попробуй.

— Что — попробуй?

— Ну это… «вонмем» или «изыди, анафема»…

Дед взъерошил Митькины волосы на затылке и, засмеявшись, сказал:

— Дурашка ты, Митька, дурашка! То время давно кончилось, когда дед твой дурака валял.

Макар подошёл к яме и заглянул в неё:

— Здорово, станишники! Чего роете?

— Здорово, дед!.. Да вот чёрт у нас застрял.

Митька, ухватившись за дедову рубаху, тоже заглянул в яму. На дне увидал толстую железную трубу.

«Да ведь это же нефтепровод!» — догадался вдруг Митька. Он помнил, как его прокладывали года три назад.

— Дяденька, а как же он туда попал, чёрт-то? — спросил Митька.

— Как попал? Сами его засадили.

— Зачем?

— Ишь любопытный какой! По этой трубе течёт нефть, а из нефти на стенках трубы оседает парафин, ну вроде воска. Стало быть, его нужно очистить. Вот и посылаем чёрта. Он стальной, вроде снаряда, а по бокам у него проволочные щётки. Нефть чёрта по трубе гонит, щётки вертятся и очищают парафин. Понял?

— Понял… — протянул разочарованно Митька.

Рабочие подложили под трубу толстое бревно и пытались её раскачать, чтобы чёрт двинулся дальше. Но труба не шевелилась, и чёрт не двигался.

— Разом надо! Говорю, зараз всем надо! — советовал Макар.

Он подошёл к краю ямы и, ухватившись за бревно, сказал:

— А ну, послушай мою команду!.. — И, набрав воздуху, рявкнул: — Раз… два… Взяли!

То ли труба пошевелилась, то ли насосная увеличила напор нефти или, может, задрожала труба от дедова голоса, как дрожал чайник у Митьки в руках, только вдруг заскрипело, зашипело, заклацало — и чёрт пошёл дальше.

— Видал, Митька? Стало быть, голос ещё действует, — сказал гордо Макар и, выставив вперёд бороду, зашагал к стаду.

Найцікавіше слово | Михайло Пляцковський | Казки на ніч

Казка про те, як кенгуренятко Авоська навчився самостійно вкладатися спати.

Найцікавіше слово

Кожен раз, коли наступав вечір, мама кенгурятка Авоськи зітхала. Чому вона зітхала? Тому що треба було знову вкладати до ліжечка свого синочка і вколисувати, вколисувати, вколисувати...
Кенгуреня звикло, щоб його вколисували. Інакше він не засинав. Варто було мамі відійти від ліжечка — і відразу Авоська підіймав такий крик, такий плач, що хоч вуха ватою затуляй.
Запросила мама лікаря — дикобраза Христофора. Дізнався лікар, у чому справа, і похитав головою:
— Тут ніякі уколи не допоможуть. Від такої хвороби може вилікувати тільки...
— Мікстура? — запитала мама.
— Ні.
— Примочка?
— Ні.
— Компрес?
— Що ви! Вашого хворого не врятують жодні мікстури, ніякі примочки і ніякі компреси. Але не треба засмучуватися. Я вже не раз зустрічав подібних хворих. І все одужували.
— Лікарю, скоріше виписуйте свій чудовий рецепт — і я побіжу до аптеки!
— До аптеки йти не доведеться. Від хвороби, на яку страждає ваше кенгуреня, є один засіб — Найцікавіше Слово ...
— Яке Саме? Яке Цікаве? Яке слово? — перепитувала схвильована мама-кенгуру.
Лікар нічого не відповів і став виписувати рецепт.
— Тут все вказано, — сказав він на прощання. Коли лікар пішов, мама кенгуру одягла окуляри, глянула у рецепт і прочитала:
— Одного разу...
Ввечері, як завжди, вона поклала кенгурятко спати, але вколисувати не стала.
Тільки маленький Авосько почав рюмсати, як мама промовила.
— Одного разу...
Кенгуреня відразу заспокоїлося і запитало:
— Що сталося одного разу? Мамо, розкажи, будь ласка!
І мама почала розповідати казку:
— Одного разу одному жабеняті захотілося морозива...
Ледве казка закінчилася, кенгуреня міцно-міцно заснуло. І йому наснилося маленьке зелене жабеня, яке з'їло цілих десять порцій ескімо і ледь не перетворився на крижану бурульку...
Наступного вечора Авосько сам роздягнувся, сам ліг у ліжечко і терпляче став чекати, коли ж мама, нарешті, знову скаже Найцікавіше Слово, з якого зазвичай починаються всі казки на світі.

Самое интересное слово | Михаил Пляцковский | Сказки на ночь | Аудиосказ...

Сказка о том, как кенгуренок Авоська научился самостоятельно укладываться спать.

Самое интересное слово

Каждый раз, когда наступал вечер, мама кенгурён­ка Авоськи вздыхала. Почему она вздыхала? Потому что надо было снова укладывать в постель своего сы­нишку и укачивать, укачивать, укачивать...
Кенгурёнок привык, чтобы его укачивали. Иначе он не засыпал. Стоило маме отойти от кроватки — и сразу Авоська поднимал такой крик, такой плач, что хоть уши ватой затыкай.
Пригласила мама доктора — дикобраза Христофо­ра. Узнал доктор, в чём дело, и покачал головой:
—  Тут никакие уколы не помогут. От такой болез­ни может вылечить только…
—  Микстура? — спросила мама.
—  Нет.
—  Примочка?
—  Нет.
—  Компресс?
—  Что вы! Вашего больного не спасут никакие мик­стуры, никакие примочки и никакие компрессы. Но не надо огорчаться. Я уже не раз встречал подобных больных. И все выздоравливали.
—  Доктор, скорей выписывайте свой чудесный ре­цепт — и я побегу в аптеку!
—  В аптеку идти не придётся. От болезни, которой страдает ваш кенгурёнок, есть одно средство — Самое Интересное Слово…
—  Какое Самое? Какое Интересное? Какое Слово? — переспросила взволнованная мама кенгуру.
Доктор ничего не ответил и стал выписывать ре­цепт.
—  Здесь всё указано, — сказал он на прощание. Когда доктор ушёл, мама кенгуру надела очки, за­глянула в рецепт и прочла одно-единственное слово:
—  Однажды…Вечером, как обычно, она уложила кенгурёнка спать, но укачивать не стала.
Только маленький Авоська начал хныкать, как ма­ма произнесла Самое Интересное Слово.
—  Однажды…
Кенгурёнок сразу успокоился и спросил:
—  Что было однажды? Мама, расскажи, пожалуй­ста!
И мама стала рассказывать сказку:
—  Однажды одному лягушонку захотелось мороже­ного…
Едва сказка закончилась, кенгурёнок крепко-крепко заснул. И ему снился маленький зелёный лягушонок, который съел целых десять порций эскимо и едва не превратился в ледяную сосульку…
На другой вечер Авоська сам разделся, сам улёгся в постель и терпеливо принялся ждать, когда же мама, наконец, снова произнесёт Самое Интересное Слово, с которого обычно начинаются все сказки на свете.